Валентина смотрела в окно на голые ветки тополя и молчала секунду дольше, чем нужно.
Валентина смотрела в окно на голые ветки тополя и молчала секунду дольше, чем нужно. — Конечно, доченька, — сказала она наконец. — Приезжайте. Трубку положила, а сама долго сидела не двигаясь. В голове крутилось одно слово: опять. *** Ей было шестьдесят четыре года. Пенсия — двадцать две тысячи рублей. Здоровье такое, что участковый терапевт при каждом визите качала головой и говорила про «щадящий режим» и «никакого стресса». Давление скакало, колени ныли при подъёме по лестнице, и последние полгода она с удовольствием жила именно так, как доктор прописала: тихо, размеренно, в своём ритме. Утром — чай, немного телевизора, прогулка до магазина. Днём — огород на даче или книга. Вечером — звонок подруге Зинаиде, сериал, ранний сон. Никакой суеты, никаких будильников, никакого детского крика в коридоре. Прошлым летом всё это кончилось в конце июня и вернулось только в начале сентября. Марина привезла троих — Мишу, Полину и маленького Егора. Мише было восемь, Полине шесть, Егору едва исполнилось четыре. Приехали с двумя огромными чемоданами, тремя рюкзаками и самокатом, который не пролезал в лифт. Пока затаскивали всё это добро на третий этаж, Егор умудрился уронить пакет с продуктами, и по лестничной площадке покатились яблоки. Марина смеялась, собирала яблоки, говорила «ну вот, приехали!» — и в этом «ну вот, приехали» было столько радости, что Валентина почувствовала что-то похожее на настоящую радость тоже. Марина пробыла два дня, всё обустроила, расцеловала детей и маму и уехала — работа, ничего не поделаешь. Оглянулась в дверях, помахала рукой. — Мама, ты у меня лучшая. Я тебя обожаю. И ушла. И Валентина осталась одна с тремя детьми в двухкомнатной квартире. *** Первые дни она ещё держалась на радости. Внуки всё-таки, родная кровь. Миша вырос, стал серьёзным, помогал нести сумки из магазина. Полина обожала сидеть рядом и болтать — про подружек, про мультики, про то, что хочет стать ветеринаром и уже придумала имена для всех своих будущих пациентов. А Егор — маленький, кудрявый, с круглыми щеками — был просто прелестью, когда спал. Беда в том, что спал он плохо. Укладывался Егор не раньше десяти вечера, а просыпался с криком в половине шестого. Просился на руки, не хотел завтракать, требовал «мамину кашу», которую Валентина не умела готовить так же. Она звонила Марине, спрашивала рецепт — Марина объясняла, но каша всё равно получалась другой, и Егор морщился и отодвигал тарелку. — Не мамина, — говорил он с абсолютной уверенностью. — Другая. — Такая же, Егорушка. Точно такая же. — Нет. Другая. Каждый день начинался в режиме пожара: Миша не мог найти шорты, Полина не хотела надевать панамку, Егор разливал молоко и сам же пугался и плакал. К обеду Валентина чувствовала себя так, будто уже прожила сутки. Однажды в середине июля она поймала себя на том, что считает дни на отрывном календаре. До первого сентября оставалось сорок восемь дней. Она посмотрела на эту цифру, и ей стало стыдно — так стыдно, что она убрала календарь в ящик и больше не доставала. Расходы шли пугающие. Трое детей едят не как взрослые, конечно, но они едят постоянно. Утром каша и яйца, в десять уже снова голодные, в обед суп и второе, в три часа перекус, вечером ужин. Плюс фрукты, потому что лето. Плюс мороженое, потому что дети. Плюс у Егора вдруг высыпала краснота — оказалась аллергия на клубнику, пришлось ехать в аптеку. Плюс самокат сломался, и Миша смотрел такими глазами, что Валентина не выдержала и повезла в ремонт. Плюс Полина попросила краски, «такие настоящие, акварельные» — и Валентина, конечно, купила. Она не считала специально. Но в конце июля, когда открыла банковское приложение, увидела, что от пенсии осталось меньше трети. До следующей выплаты было две недели.