Забор на троих
Забор на троих Инна Комарова продала квартиру и переехала на дачу — через забор от нашего с Николаем участка. Мне было пятьдесят четыре, ему пятьдесят шесть. Я тридцать лет работала ветеринаром, он после армии служил начальником охраны. Наш брак я описала бы просто: крепкий забор, который муж строил два лета. Не романтичный, но стоял ровно. Я даже обрадовалась соседству. А уже через неделю Николай зачастил к Инне «по хозяйству»: то кран, то дверь. Дома же дверца шкафа болталась второй месяц, а ручку теплицы я просила прикрутить с весны. Однажды она пришла на чай в новом платье, с вином. Николай оживился: «Инка, ты расцвела!» Я не помнила, чтобы он её так называл. За столом они вспоминали гарнизонные танцы, озеро — общее прошлое, о котором мне не рассказывали. «Мы знакомы с молодости, ещё до вашей свадьбы», — сказала Инна, и её улыбка мне не понравилась. Через несколько дней муж якобы уехал по работе, а я зашла к соседке отнести варенье. Инна сидела с бокалом и пьяно усмехнулась: «Нас двое, а мужик твой один. Хватит на всех». Я потребовала объяснений. «Спроси своего Николая», — пожала плечами она. Ночью я ждала его на кухне. Он не удивился, сел и признался: до меня они встречались, она забеременела, но сказала, что ребёнок не от него, и исчезла. А месяц назад призналась, что солгала. Сын был его. Умер в двадцать семь, авария. Поэтому Инна вернулась. — И месяц молчал? Ты спишь с ней? Николай отвёл глаза. Один раз, слабость, вино. «Теперь между нами навсегда связь», — сказал он. Я ответила: «Связь — да. А постель — ваш выбор». Утром я выставила его вещи на крыльцо. Дом был записан на меня. «Я тридцать лет всё строил!» — крикнул он. «А я строила семью. Доски держатся лучше людей». Николай ушёл к Инне. Я просыпалась ночью и тянулась к его половине кровати. А она будто нарочно включала музыку и громко смеялась. Через две недели Инна пришла сама: муж ушёл и отключил телефон. «Теперь это твоя проблема. Вас же двое», — сказала я. Жить с ней он не смог. Воспоминания о сыне отравляли: она винила, что он не искал ребёнка, он — что она солгала. Через месяц Инна пришла постаревшая, без косметики: «Я думала, если верну его, верну и сына». «Мёртвых не возвращают чужим мужем», — ответила я. Она заплакала: родители заставили соврать, боясь, что военный Николай бросит. «Ты получила его на тридцать лет, а мне что осталось?» — бросила она. «Тебе никто не давал права забирать мою жизнь в счёт своей». Николай приезжал чинить калитку, привёз дрова, заменил ручку теплицы — словно пытался починить брак. Просил прощения, говорил, что любит. «Возможно. Но уважения оказалось меньше, чем любви», — сказала я. Зимой мы развелись. Дом остался мне, он забрал машину и деньги, не споря. Последний достойный поступок. Весной Инна продала дачу, оставив у калитки коробку с фотографиями сына. «Алексей Николаевич Комаров» — было подписано на обороте. Я долго смотрела на мужчину с отцовским подбородком и прищуром, а потом отдала снимки бывшему мужу. «Спасибо. Они твои. А я?» — спросил он. «А ты теперь принадлежишь себе. Ты ведь этого хотел». Прошло два года. Мы оба одиноки, но одиночество не пугает так, как жизнь без доверия. На месте старого забора я посадила малину. Доски подгнили, хотя сверху казались крепкими — как наш брак. Стены больше нет, солнца стало больше, и малина даёт крупные ягоды. А фразу Инны я вспоминаю: она ошиблась. Мужчину, которого делят, не хватает никому. Семья — не вещь для дележа. Если человек решил жить на две стороны забора, однажды он останется за воротами обоих домов.