Кот, переживший блокаду Ленинграда. История с Большой Подьяческой, 11
Кот, переживший блокаду Ленинграда. История с Большой Подьяческой, 11 Начиная с зимы 1941 года Ленинград медленно умирал. Сначала с улиц исчезли бродячие собаки. Потом голуби. Потом дошла очередь до домашних питомцев. К марту 1942 года в городе на Неве, по свидетельствам выживших, не осталось ни одной кошки. Их съели. Кто осудит? Людям давали 125 граммов хлеба на детей и служащих, 250 – на рабочих. В домах не было дров. Водопровод замёрз, и единственным источником тепла оставались люди друг у друга – пока в человеке ещё теплилась жизнь. Но она теплилась всё хуже. Весной 1943 года у запертой двери коммуналки на Большой Подьяческой улице, 11, собралась необычная толпа. Люди плакали. Приходили смотреть на чудо. Это была история о коте который выжил вопреки всему. ***** В комнате номер пять, за высоким окном с двойными рамами, заклеенными бумажными полосами крест-накрест, жила семья Вологдиных. Вера Николаевна, её мать и дядя. В первую блокадную зиму, когда кончились последние запасы, дядя, в мирное время добродушный, уравновешенный человек, начал требовать кота на съедение. Не просить. Именно требовать, с горящими глазами и дрожащими руками, иногда почти с кулаками. «Кот это мясо», - повторял он в голодной горячке, и в этой фразе не было ничего бесчеловечного. Это была правда. Самая горькая из возможных. Он делал это не со зла. Это был голод. Настоящий, животный, когда мозг перестаёт подчиняться, когда человек превращается в набор инстинктов. Голод сделал с ним то, что делает со всеми: снял верхний слой. Под ним оказалось что-то другое. Вера Николаевна уходила из дома до рассвета и возвращалась, когда фонари давно гасли. Чтобы обезопасить кота она и её мать запирали Максима в маленькой комнате каждый раз, когда уходили. Ключ уносили. Возвращались, открывали. Это стало ритуалом, который держал их в рассудке не хуже, чем миска жидкого супа из мышей. Да, из мышей. Мать варила его без соли, потому что соли давно не было. Крысы шли на гуляш. Кошку не трогали. Почему? На этот вопрос не существует красивого ответа. Просто Максим был. Он жил в этой комнате ещё до войны, ещё когда в доме пахло едой и Жаконя орал по утрам так, что соседи стучали в стену. ***** Жаконя был попугаем. Серым, говорливым, невыносимым в лучшем смысле слова. До войны он знал слов двадцать, не меньше. Приветствовал гостей, требовал семечек, иногда свистел что-то, похожее на марш. Вера называла его «душой комнаты» без всякой иронии, потому что в маленьких ленинградских квартирах именно так и жили: в тесноте, в голосах, в запахе чужой еды из-за стены, в общем шуме, который и был домом. Потом Жаконя замолчал. Это случилось не в один день. Сначала пропали длинные монологи, потом короткие реплики, потом просто звуки. Птица сидела на жёрдочке съёжившись, пёрышки торчали в разные стороны, как будто она разобралась изнутри и не смогла собраться обратно. Она ела всё меньше. Смотрела в одну точку. Ради неё Вера и её мать отдали ружьё. Отцовское охотничье ружьё. Единственная вещь в доме, которую можно было продать или обменять. На выменянные деньги они купили горсть подсолнечных семечек. Несколько штук в день. Жаконя ел их медленно, почти без интереса, но ел. И Максим почти перестал есть. Шерсть его вылезала клоками. Когти перестали убираться, и он ходил, цокая по полу, как маленький усталый конь. Мяукать он тоже перестал. Просто лежал, свернувшись, и ждал чего-то. Смерти или конца голода или ещё чего-то третьего, у чего не было названия. ***** Шёл декабрь сорок первого года. Один из тех дней, когда Вера и мать ушли утром, повернув ключ в замке, и вернулись вечером. Дверь открылась. В комнате стоял холод, который чувствовался даже через слои одежды. Обычный холод, привычный уже, почти родной. Вера поставила сумку. Огляделась. Максима нигде не было. Она обшарила комнату быстро, почти без паники. Под кроватью. За шкафом. В дальнем углу, где стояли старые ящики. Нет. Нет. Нет. И тут она увидела клетку. Дверца была открыта. Жаконя сидел на дне клетк