Кирилл шумно, прерывисто выдохнул. Весь его январский и февральский страх перед этим ра...
Кирилл шумно, прерывисто выдохнул. Весь его январский и февральский страх перед этим разговором выплеснулся наружу честными фразами: — Сонь,ну, послушай меня! Хватит! Тот поцелуй у клуба… это же Катька всё специально подстроила! Она меня сфоткала исподтишка, когда со своими подругами прощалась. Я даже отреагировать не успел, клянусь тебе! Это фальшивка чистой воды, она нас поссорить хотела! Не было у меня с ней ничего! Ни в ту ночь, ни потом! — Фальшивка? — Соня сделала шаг вниз по ступенькам, приближаясь к нему, и в её голосе зазвенели настоящие, невыдуманные слезы обиды. — А со стороны смотрелось очень даже натурально, Кирилл. Ты стоял, обнимал её, целовал. А я в это время в Пекине с ума сходила, ночами не спала, твою фотографию рассматривала! Ты же сам меня за Филиппа попрекал? Кричал в сквере на меня еще даже не видя нас вместе? А сам? Чего ты от меня тогда требовал, в ЗАГС бежать? Чтобы я улетела твоей женой, пока ты тут по субботам с Катькой развлекаешься?! — Да потому что я дурак был! — Кирилл почти крикнул это ей в лицо, не обращая внимания на оборачивающихся студентов. — Я от ревности с ума сходил, Сонь! Мне Катька у метро эти ваши пекинские фотки показала, где этот богатый Филипп тебя за плечо держит! У меня внутри всё перевернулось! Целый год разлуки, ты там с ним в одном корпусе, в одной группе, отец его миллионы туда шлет… Я сорвался, Сонь! Пошел на тот вечер просто назло тебе, чтобы доказать, что мне тоже не больно! А Катька этой минутой воспользовалась. Прости меня. Пожалуйста, прости. Я никого, кроме тебя, за эти полтора года даже за руку не взял. Мне никто не нужен, слышишь? Только ты. Соня замерла, вглядываясь в его хмурое, искаженное искренней мужской болью лицо. Она слишком хорошо знала Кирилла, чтобы понимать: он не умеет так врать. Его упрямый подбородок дрожал, а крупные руки, крепко сжимающие эту нелепую мягкую панду, выдавали его с головой. Весь её пекинский лоск, вся эта гордая ожесточенность и лекции Юли о мезальянсе в одну секунду растаяли под мартовским солнцем. — Ну и дурак же ты, Кирилл… — тихо, со слезами на глазах повторила она те самые слова, которые когда-то сказала ему Катя, но теперь в них была только чистая, преданная нежность. — Какой же ты дурак. Филипп для меня — просто хороший друг, всегда готовый прийти на помощь. Между нами вообще никогда ничего не было и быть не могло. Я только о тебе все эти полтора года думала. Каждую свободную минутку в Пекине с нашими Воробьевыми горами сравнивала. — Сонь… — Кирилл сделал шаг вперед, и его букет мимозы наконец-то оказался в её тонких пальцах, обдавая лицо девушки густым, весенним ароматом. Парень бережно прижал Соню к своему широкому плечу, наплевав на уличный шум. — Ладно, давай сюда свою панду, горе-любовник, — Соня уткнулась лицом в его куртку, всхлипывая от облегчения. — Прощаю я тебя. Но если я еще раз увижу хоть одну такую фотографию… — Не увидишь, Сонь. Клянусь, никогда больше не увидишь, — твердо, с облегченной улыбкой ответил Кирилл, крепче сжимая её в своих объятиях. Они стояли посреди тающего московского марта, абсолютно счастливые и вернувшие себе свою чистую, выстраданную любовь. Разводной мост Юли рухнул во второй раз, и её хитрый план с заграничной ссылкой провалился, разбившись о весеннюю мимозу парня. который искренне любил ее дочь. Но мартовский и осенний узел греха их родителей продолжал висеть над головами Кирилла и Сони, и эта счастливая весенняя встреча у крыльца университета лишь приближала момент того неизбежного, страшного взрыва, который сорвет все фальшивые маски старшего поколения. Продолжение