- Мы пройдем это, Дашка, — мысленно пообещала Ольга, нежно касаясь пальцем её мягкой ще...
- Мы пройдем это, Дашка, — мысленно пообещала Ольга, нежно касаясь пальцем её мягкой щечки. — Высшие силы за нас, вся больница за нас, и я тебя никому не отдам. В эту ночь Ольга спала удивительно крепко, словно её титановый стержень окончательно сросся с её существом. Ей больше не нужны были успокоительные. Её сердце билось в один такт с Дашиным — глубоко, уверенно и бесстрашно. Утром служебная машина Аркадия Павловича уже ждала их у подъезда. Начальник отдела лично приехал проводить Ольгу, сурово зыркнул на водителя, чтобы тот ехал аккуратнее, и на прощание крепко, по-отцовски пожал Ольге руку: — Прорвемся, Оля. Весь отдел за вас кулаки держит. Работу из головы выброси, доступы я пока заблокировал, чтобы ты даже не думала по ночам в базы лезть. Твоя главная задача — быть рядом с дочкой. Институт имени Бакулева встретил их привычным запахом антисептиков, строгим шуршанием халатов и тишиной коридоров реанимационного крыла. Оформление документов прошло мгновенно. Дашу перевели в предоперационную палату, где медсестры начали готовить её к завтрашнему наркозу. Ольга сидела у кроватки, бережно удерживая Дашу за руку. Антонина Ивановна устроилась на стуле чуть поодаль, её губы беззвучно двигались, шепча слова вечной материнской молитвы. Напряжение в палате росло с каждой минутой, но это был не страх — это была глухая, несокрушимая готовность к решающему бою. Ольга знала, что завтра Ковалеву снова придется останавливать это маленькое сердце, чтобы починить его раз и навсегда. Она знала, что врачи не боги, и гарантий нет. Но, глядя на спокойное, розовое личико Даши, Ольга впервые в жизни верила не сухим цифрам статистики, а той самой неведомой, высшей силе любви, которая уже однажды вырвала её дочь из лап смерти. Они были готовы к своей победе. А за закрытыми двойными дверями операционного блока в это время разворачивалась своя, скрытая от посторонних глаз драма. К этой операции вся хирургическая бригада готовилась как к генеральному сражению, но пациент был слишком необычным. Трехмесячная Даша, вырванная у смерти, экстремально недоношенная, с весом всего два с половиной килограмма, заставляла нервничать даже видавших виды ассистентов и анестезиологов. Атмосфера в операционной была наэлектризована до предела. Профессор Ковалев стоял у стола, его огромные руки в стерильных перчатках были абсолютно спокойны, но под хирургической маской застыло выражение предельной, жесткой концентрации. — Начинаем, — глухо произнес Ковалев, протягивая руку. — Скальпель. Едва стальное лезвие сделало первый, точный надрез на тонкой коже детской грудины, как тихий, размеренный ритм кардиомонитора вдруг сорвался на безумный, прерывистый писк. Стрелка на экране бешено метнулась вниз. Крошечное, измученное предыдущей патологией сердечко Даши не выдержало первого же тактильного шока и дало резкий, критический сбой. Пульс рухнул до сорока ударов, дыхание остановилось, а датчики замигали зловещим красным светом. Фибрилляция. Почти остановка. — Профессор, фибрилляция предсердий! Сатурация падает! Пульса нет! — испуганно выдохнул молодой ассистент, и в его голосе промелькнула паника. В операционной воцарился леденящий ужас. Ковалев думал ровно три секунды. Детские кардиохирурги не имеют права думать дольше — от их мгновенной реакции зависит, сделает ли ребенок свой следующий вдох или останется на этом столе навсегда. На размышления и сомнения времени не было, цена ошибки равнялась жизни. Профессиональный опыт тридцати лет пахоты в реанимациях сработал как безупречный автомат. — Отставить панику, — ледяным, бьющим как хлыст голосом отрезал Ковалев, мгновенно беря ситуацию под свой абсолютный контроль. — Анестезиолог, адреналин в центральный катетер — немедленно! Ассистент, готовь дефибриллятор, детские ложки. Набор тридцать джоулей. Быстрее! Его огромные руки двигались с фантастической, ювелирной скоростью. Ковалев лично, кончиками пальцев, начал делать прямой, бережный массаж открытого сердца, запуская замерший моторчик Даши вручную, координируя действ