Тонька наша из Поповки с малолетства сиротой круглой осталась. Недолгий век родителям е...
Тонька наша из Поповки с малолетства сиротой круглой осталась. Недолгий век родителям её выпал, рано она их схоронила. Осталась девка одна в старой родительской избе. Ни плеча крепкого рядом, ни совета материнского. Все сама, все своими руками. Руки те я хорошо помню. Придет, бывало, ко мне в медпункт за мазью какой-нибудь, положит ладони на стол, а они у нее шершавые, как дубовая кора, в цыпках, землей въевшейся расписанные.По молодости выскочила она замуж. Думала, видать, что вдвоем-то легче хозяйство тянуть. Да только муж ей достался - врагу не пожелаешь. Павел его звали. Ленивый был, как сытый кот на печи. Ему бы все на завалинке с папиросой сидеть, да с мужиками у сельпо из горла горькую пить. Тонька, бывало, с самого рассвета на ногах: и корову подоит, и дров наколет, и грядки прополет, а этот проснется к обеду, глаза протрет и сразу ложку на стол требует.Терпела она, терпела, да и не выдержала. Стержень в ней был такой крепкий, милые мои, что ни одной беде не уступит. В один осенний вечер, когда дождь стеной лил, собрала она его пожитки в старый мешок, выставила за порог и засов задвинула. Вся деревня тогда гудела. Бабы шептались у колодца, мол, как Тонька одна будет. А она только подбородок упрямо вскинет, ведро на коромысло подцепит и идет, словно и не слышит ничего. Сбросила, значит, тяжелый хомут с шеи и задышала вольно. Только вот на мужиков с той поры больше и смотреть не хотела. Зареклась.И ведь что самое поразительное, милые мои… Она же, когда Павла своего за порог выставляла, уже знала, что ребеночка ждет. Знала, а всё равно не побоялась одной остаться, не стала за чужие штаны держаться. Никому не жаловалась, живот под широким фартуком прятала, всё сама по хозяйству управлялась. А как срок подошел, родилась у нее дочка. Мариночкой назвала.Ох, милые мои, сколько же я раз к ним в Поповку бегала, когда Марина маленькой была! То зубки режутся, то простуда одолеет. Зайду в избу - чистота кругом неимоверная, печь жаром пышет, щами наваристыми пахнет. А сама Антонина худая, одни глаза на лице остались.Любила она дочку? Больше жизни любила. Да только любовь у нее была немая, суровая. Не умела Тонька ласковые слова говорить, не умела по головке гладить да сказки на ночь тихим голосом нашептывать. У нее ведь вся жизнь - сплошная битва за кусок хлеба да за дрова на зиму.Приду, бывало, проведать их. Мариночка сидит за столом, кашу ест. Антонина рядом стоит, строгая, лицо нахмуренное.- Ешь давай, не кроши на чистую скатерть, - скажет отрывисто.А сама, я же вижу, на ребенка смотрит так, что в глазах вся душа плещется.Вся любовь Антонины в делах была. Понимаете, какое дело… Она на себе экономила так, что страшно становилось. Помню, зима выдалась холодная, иду я по селу, смотрю - Тонька от колодца воду несет. На ногах у нее старые валенки, в трех местах подшитые, куртка потертая, ветром продуваемая. Зато Мариночка рядом бежит - в новенькой цигейковой шубке, в теплом шарфе, щеки румяные, как яблочки.Выросла Марина. Славная девка получилась, работящая, честная. Лицом в мать, а характером - помягче будет. Окончила школу и уехала учиться на ветеринара в районный центр.Как сейчас помню тот день. Осень была ранняя, грязь на дороге. Стоит Антонина у обочины, ждет рейсового ПАЗика. На Марине плащ легкий, сапожки резиновые. А Тонька стоит в своей старой куртке рабочей, смотрит на дорогу. Автобус подошел, запыхтел сизым дымом. Марина к матери сунулась, обнять хотела. А Антонина только плечом повела, сунула ей в руки тяжелую сумку с пирожками да салом.- Учись давай. И чтоб без глупостей мне там, - сказала сухо, а сама отвернулась. ___________________________ Если нравится ставь сердечко Женский журнал ONLINE - мы рады Вам!