Восьмой .
Восьмой . Часть 2. Никто не спрашивает... Даты шли вразнобой. 1994, потом 2003, потом снова девяносто восьмой. Она писала не подряд. Писала, когда становилось невмоготу, — а потом могла молчать по два года. Чернила менялись. Сначала синяя шариковая. Потом чёрная. Потом карандаш. Карандаш — это уже ближе к концу. И почерк. Сначала крупный, размашистый. Потом мельче, плотнее, буквы будто прижались друг к другу. К последним страницам наклон стал сильнее — как будто она писала лёжа. Про Женю я узнала из двух строчек. «Женя ушёл в июне». И всё. Никаких объяснений. Через страницу: «Соседке сказала, что он на Севере. Работает. Пусть думает». Ещё через две: «Плакала в автобусе. Кондуктор сделала вид, что не заметила. Спасибо ей». Она почти не писала о чувствах. Писала о молоке, о коте, о том, что в поликлинике опять очередь, о том, что в феврале рано темнеет и от этого никуда не деться. И между этим — вдруг: «Меня все считают сильной. Никто не спрашивает, хочу ли я...». Я дочитала до этой строчки и пошла на балкон. Постояла. Вернулась. Налила воды, выпила половину, остальное вылила. В тот вечер позвонила мать. Я не взяла. Сказала себе, что перезвоню. Перезвонила через неделю. --- В третьей части — страница, которую я не смогла дочитать до конца. Первый раз за всё время. Первая часть рассказа