Васильевка
Васильевка В Васильевку я приехал поздней осенью — хоронить бабушку. Деревня встретила меня тяжелой, промозглой тишиной. Дома вдоль единственной улицы стояли темные, с заколоченными окнами, но странное дело: на каждой двери, на каждом ставне висело зеркало. Маленькие круглые зеркальца, большие треснутые трюмо, осколки, вправленные в рамы — все они смотрели стеклянными глазами наружу, на дорогу. Местные из райцентра отказались ехать со мной. «Нехорошее место», — буркнул водитель, высадив меня у покосившегося столба с табличкой. И укатил, подняв ворох прелых листьев. Бабушкин дом я нашел сразу. Он был единственным, где в окнах еще теплился свет — хотя я точно помнил, что электричество отключили еще в прошлом году. Свет был не электрический — ровный, сумеречный, будто где-то глубоко в комнатах горела свеча, но пламя не колебалось. На двери висело овальное зеркало в тяжелой бронзовой оправе. Я невольно глянул в него — и дернулся. Мое отражение задержалось на долю секунды. Я уже опустил голову, а в зеркале человек все еще смотрел прямо перед собой. И улыбнулся. Я не улыбался. Внутри пахло воском и сухими травами. Посреди горницы стоял гроб, сколоченный из грубых досок. Бабушка лежала тихая, маленькая, но лицо ее было накрыто не белым платом, а круглым зеркалом без рамы. Я потянулся убрать его — и замер: в зеркальной глади отражался не потолок, не мое склоненное лицо. Там, в стеклянной глубине, было другое помещение. Такая же горница, но залитая серым светом, и в ней стояли люди — десятки людей. Они молча смотрели снизу вверх, прямо на меня, и у всех вместо лиц были зеркала. Я отшатнулся, опрокинул табурет. Тишина снаружи лопнула. Сотни зеркал по всей деревне одновременно загудели — низко, вибрирующие, как будто сама земля пела через стекло. Я бросился к окну. В сумерках улица изменилась. В зеркалах на домах напротив отражались не покосившиеся избы, а живые дома, с освещенными окнами, с занавесками. И…