жки свесят.
жки свесят. Галя не выдержала. Жарко ей стало, душно в этой роскоши, среди хрусталя и сытых, лоснящихся лиц, жующих мясо. Встала она тихонько, бочком-бочком, и шмыгнула в коридор. Вроде как нос попудрить, а на самом деле - продышаться, обиду проглотить, чтоб не разрыдаться при всех. А я подождала минуту, переглянулась с соседкой и за ней пошла. Сердце мое фельдшерское недоброе почуяло. Иду я по коридору, ковры шаги глушат - идешь как привидение. Тихо тут, только гул голосов из комнаты доносится глухо, как из бочки. Богатый дом, а холодом веет, склепом. Стены давят. Смотрю - дверь в комнату, что рядом с выходом в погреб, приоткрыта чуть-чуть. И свет там горит тусклый от бра настенного. Галина там стоит, у порога замерла, как соляной столб. Руку ко рту прижала, плечи трясутся. Я тихонько подошла, за спиной её встала, через плечо заглядываю. Зинаида перед трюмо стоит огромным, зеркальным. Видно вином на платье капнула и решила переодеться. Стоит она к нам спиной. Молнию на платье расстегнула и спустила его вниз, до пояса. Осталась в одном белье кружевном Спина у Зины - белая, нежная, холеная - вся, понимаете, вся разукрашена. Живого места нет. Синяки там. Разные, лиловые, желтые, иссиня-черные. Словно карта географическая боли и унижения. Я, как медик, сразу вижу: вот на лопатке - старая гематома, желтеет краями - это недели две назад было. Вот на ребрах - свежие, багровые полосы. А на боку - четкие пятна от пальцев, будто хватали её. Это ж как ненавидеть надо ту, с кем спишь, с кем хлеб делишь? И ведь бьет, ирод, грамотно - по телу, где одежда скроет. Лицо не трогает - лицо для людей, это витрина, фасад красивый. Руки не трогает. А тело... тело его собственность, делай что хошь... Галина ахнула. Громко так, всхлипнула, воздух ртом хватая. Не сдержалась. Зина дернулась, как зверь затравленный, платье на груди прижала, резко обернулась. В глазах у неё паника метнулась дикая, животная, а потом... пустота. Выжженная, ледяная пустота. Бездна. - Зинка... - прошептала Галя, шаг вперед сделала, руки трясутся, пальцы растопырены. - Это кто ж тебя так, родненькая? Господи... Это Гришка?! Это он?! Зина молчит. Только губы кусает до крови. Потом метнулась к двери, выглянула в коридор - не идет ли кто? Увидела меня, но даже не удивилась. Ей уже все равно было, перегорело всё внутри. Захлопнула она дверь на защелку. Подошла к сестре вплотную. От неё духами дорогими французскими пахнет, пудрой сладкой и... страхом. Знаете, как пахнет застарелый, въевшийся в поры страх? Сырой землей, плесенью и кислым потом. Этот запах ничем не перебьешь, никаким «Шанелем». Взяла она Галю за плечи своими тонкими пальцами в кольцах золотых, сжала так, что ногти впились в ситцевую ткань. - Тише ты! - шипит, глаза безумные, зрачки расширены. - Услышит! Если он узнает, что видели - убьет. И меня, и вас. Он бешеный, когда узнает, что сор из избы вынесли. - Зина, да как же так? - Галя плачет, слезы по щекам текут, по морщинкам, капают на платье. - Он же изверг! Он же тебя в гроб загонит! Уходи от него! Сейчас же! Ко мне пошли! Прямо сейчас бежим! Забирай вещи, и к нам! Васька защитит, он мужик, хоть и пьющий! Мы в полицию пойдем, побои снимем! И тут Зина посмотрела на сестру. И столько в этом взгляде было боли, горечи вековой и... зависти. Да-да, той самой зависти, от которой Галя утром мучилась, места себе не находила. - Куда я пойду, Галя? - тихо так говорит, с надрывом, голос срывается на хрип. - У меня же ничего своего нет. Ты думаешь, это всё, - она обвела рукой комнату с шелковыми обоями, - моё? Нет. Дом - его, деньги - его, даже тряпки эти, трусы эти - его! Я никто здесь. Кукла нарядная. Вещь инвентарная. Попробуй уйди - он меня из-под земли достанет. У него связи, менты в районе все купленные, он с ними в бане парится. Он сказал: «Уйдешь - калекой сделаю». И сделает, Галя. Он сделает. Она замолчала, перевела дыхание, грудь ходуном ходит, и вдруг прошептала, глядя Гале прямо в душу, в самую суть: - Я ведь тебе, Галка, всю жизнь завидую. Черной завистью завидую