в усы густые, черные с проседью.
в усы густые, черные с проседью. - Ну что, - гудит басом перекрывая гул гостей, - все собрались? Давайте за стол, нечего посуду пустую разглядывать. Водка стынет, а мясо сохнет! Галина моя в самом дальнем уголочке притулилась, с краю стола, возле фикуса, чтоб не отсвечивать. Платье на ней старенькое, ситцевое, в мелкий цветочек - еще с советских времен небось, берегла для особого случая. Туфли стоптанные под стул прячет, ноги поджимает. Ваську своего она дома оставила - стыдно ей за него перед зятем богатым, да и Григорий пьяниц на дух не переносил, мог и с лестницы спустить, не посмотрел бы, что родня. Сидит Галя, голову в плечи втянула, словно воробышек мокрый, и глаз от тарелки не поднимает. Руки свои, натруженные, темные, под скатерть убрала, на колени положила, чтоб не видно было их на фоне белизны этой стерильной. Чужая она здесь. Лишняя на этом празднике жизни. И так мне её жалко стало, что сердце защемило, хоть самой плачь. Пошло застолье. Шум, гам, вилки звенят, пробки хлопают, тосты льются рекой. - За хозяйку! За красавицу нашу! Чтоб цвела и пахла! - кричит кто-то из гостей, кажется, бухгалтер с лесопилки, подхалим известный, слюной брызжет от усердия. Григорий встал, рюмку поднял. Тяжело встал, медленно, как медведь разворачивается. Все разом затихли, даже жевать перестали, вилки отложили. Власть у него была какая-то над людьми, животная, давил он своим присутствием, как грозовая туча, что над полем нависла. - За жену мою, - говорит, а сам на Зину смотрит. И взгляд этот... Знаете, милые мои, я такой взгляд видела у мясника на рынке, когда он тушу выбирает. Оценивающий взгляд, холодный, собственнический. С гордостью, да. Но только хлыст где-то рядом чуется. - Повезло тебе, Зинка, со мной. Из грязи я тебя вытащил, человеком сделал, в люди вывел. А то так бы и хвосты коровам крутила, как... некоторые. И покосился в угол, где Галя сидела. Галя аж сжалась вся, покраснела пятнами, голову еще ниже опустила, будто ударили её. В зале тишина повисла, неловкая, липкая. - Ну да ладно, живи, радуйся. За твое здоровье. Пей до дна! Зина бокал подняла, руку чуть трясет, вино плещется, капля на скатерть упала. Григорий бровью повел недовольно. - Гриша, я много не буду, голова болит... - пискнула было она. - Я сказал - до дна! - отрезал он тихо, но так, что у всех мурашки пошли. - Не уважаешь мужа? Или брезгуешь? Зина зажмурилась и выпила залпом, как лекарство горькое, давясь. - Спасибо, Гриша, - отвечает тихо, почти шепотом, голоса своего не узнавая. - За всё спасибо. Ты у меня... самый лучший. Галя сидит напротив меня, кусок ей в горло не лезет, салаты эти вкусные комом стоят. Смотрит на сестру, на золото её, на мужа «надежного», который тост говорит, властно озирая стол. И вижу я, как у неё слезы накипают, злые слезы обиды. «Вот ведь, - читаю я в её глазах, - сказал как отрезал. Грубо, да зато правда - за ним она как за стеной каменной. А мой только мычать умеет да деньги клянчить на опохмел». Тут Григорий голос повысил, тарелку свою отодвинул с грохотом: - Зина! А чего у нас огурцы соленые кончились? Гостям закусывать нечем! Ты куда смотрела? Я же говорил утром - две банки достань! Или ты оглохла? Зина аж подпрыгнула на стуле. - Гриша, так там есть еще, грибочки вот, помидорчики... Я думала… - Думала она! - рявкнул он так, что люстра звякнула, а у бухгалтера вилка из рук выпала. - Индюк тоже думал! Я сказал - огурцы! Те, что с чесноком! А ну иди в погреб! Живо! Одна нога здесь, другая там! Сказал - как рублем одарил. При людях, при гостях уважаемых, при родне. Унизил, как девчонку провинившуюся. Зина вздрогнула всем телом, будто её кнутом стеганули. Пятнами пунцовыми покрылась шея. - Сейчас, Гриша, сейчас, - засуетилась, встала быстро, стул опрокинула почти, подхватила подол платья длинного, путаясь в нем. - Давай живее, копуша, - бросил он ей в спину с усмешкой и снова к гостям повернулся, улыбку натянул, как маску резиновую. - Ну, мужики, вздрогнем! Бабы - они, знаете, дисциплину любят. Не держи вожжи крепко - на шею сядут и но