Она откладывает вязание, поправляет кружевную накидку на подушках, чтобы не было складо...
Она откладывает вязание, поправляет кружевную накидку на подушках, чтобы не было складок, а потом поворачивается ко мне лицом. — Что тебе рассказать, ласточка моя, мы с дедушкой о любви вслух не говорили, как будто и не было ее, — бабушка смущенно улыбается. Лицо ее покрыто сеточкой глубоких морщин. Они пересекаются, сплетаются друг с другом, словно солнечные лучи. Кажется, что в каждой морщинке - свой свет и своя история. Бабушка любит рассказывать истории о своем прошлом, чаще всего драматичные. Взгляд ее в это время темнеет, становится серьезным, строгим. Она рассказывает, как раньше все в селе жили “единолично”, а потом приехали люди и все “единоличное”, нажитое кровью и потом, отобрали, сделали общим. За один страшный день зажиточные жители села превратились в бедняков. Самых несговорчивых расстреляли, других сослали в Сибирь на каторгу. Отец бабушки все отдал тогда, бабушка со слезами провожала свою любимую Зорьку, корову с умными карими глазами. Еще она рассказывает о войне: о том, как они, обычные деревенские женщины, тащили на себе хозяйство, пока мужья, отцы и братья воевали. Вязали носки, выращивали общими силами урожай, чтобы потом все переправить на фронт. Сами же ели траву: перемалывали ее в муку и пекли лепешки, почти несъедобные... Этой осенью бабушке исполнится восемьдесят четыре. И много, и мало. Кажется, что много, ведь мне всего шестнадцать. А ей кажется, что мало, и еще хочется пожить, посмотреть, как правнуки растут. Время мирное, почему бы не жить? Я встаю на кресло коленями, упираюсь локтями в широкий деревянный подоконник. Аромат герани здесь еще более терпкий, насыщенный. Смотрю на улицу, там майский день в разгаре: зеленый, свежий, немного пыльный. Дождика бы, тогда и листья зазеленеют, и пыль осядет. Воздух станет прозрачным и свежим. Поднимаю глаза вверх: от яркой синевы неба кружит голову. А еще от ощущения первой любви. Когда еще влюбляться, как не весной. Сашка Соловьев - самый красивый мальчишка в школе. И в последние три недели все мои мысли - только о нем. И он, вроде бы, тоже ко мне неравнодушен. Это любовь. Большая, светлая, может быть, на всю жизнь. А бабушка говорит, что нет любви. Как это нет, ведь было ей тоже когда-то шестнадцать лет? — А мальчишки-то за тобой в молодости бегали? — смотрю на нее через плечо, хихикаю. — Бегали, еще как бегали. Думаешь, у тебя одной женихи есть? Косы у меня были длинные, каждая толщиной с кулак. Плечи широкие, и сама я была красивая, высокая, полная. — Толстая что ли? — смеюсь и, не поправив за собой тюль, снова плюхаюсь в кресло и подтягиваю к себе коленки. — Тебе бы только хихикать! Раньше, чем крупнее девка, тем лучше было: работать такая пуще будет, детей здоровых сможет родить. Вот куда с вашей болезненной худобой? Дунешь и улетите по ветру. — И что, многие бегали за тобой, толстушечка? — Многие, — бабушка не обращает внимания на мой смех, встает с кровати, охает, хватается за поясницу. Потом шаркающим шагом подходит к окну и поправляет за мной тюль на окне, чтобы не было складок. От ее платья пахнет нафталином, который разложен по всем шкафам от моли. — А тебе кто-нибудь из них нравился? — уже не смеюсь, а то обидится, не станет дальше рассказывать. — Нравился один. Ильей звали. Серьезный был парень, умный. Стихи мне читал, цветы рвал, на окошко клал рано утром. Проснусь, а у меня новый букет. Пока гоню в стадо козу - весь букет ей скормлю. Знаю, что завтра все равно он мне новый принесет. Сначала мы с ним все в “гляделки” играли, а потом дружить стали. — Целовались? — я снова хитро улыбаюсь, и мне кажется, что бабушка слегка краснеет от моего вопроса. Но она неожиданно резко поворачивается ко мне и без тени стеснения говорит: — Целовались, а как без этого. Клялись друг другу, что всю жизнь будем вместе. — Что же ты за него замуж не вышла? — Вышла бы, если бы не дед твой, Алексей. Взялся откуда ни возьмись! Приехал из соседней деревни: шумный, дерзкий, веселый. На первой же вечерке с тремя нашими парнями подрался. О нем только