слышно, как мое сердце колотится.
слышно, как мое сердце колотится. - Это что?.. - голос Павла сорвался. Я смотрела на эти сокровища, и слезы сами собой текли по щекам, горячие, соленые. - Это он вам вез, Паша, - сказала я тихо. - Он не врал. Он заработал. Видать, случилась с ним беда тогда. Удар по голове, амнезия - кто теперь узнает? Но время в его голове остановилось. Он не знал, что прошли десятилетия. Не знал, что страны той уже нет, что деньги эти - просто бумага, мусор. Он думал, что ты всё еще тот мальчишка, который плачет без джинсовки. А Таня - малышка, мечтающая о кукле. Он берег эту сумку тридцать лет. Он голодал, мерз, наверняка побирался, спал на снегу, но не взял отсюда ни одной бумажки. Не продал куртку, чтоб купить еды. Он нёс это домой. Свою добычу. Свою любовь. Единственное, что у него было. Павел сидел на полу, среди рассыпанных, никому не нужных миллионов. Он сжимал в огромных, грубых руках эту маленькую, смешную, пахнущую плесенью и отцовским потом курточку. Лицо его скривилось, покраснело. И вдруг этот каменный мужик, который вчера готов был отца убить, согнулся пополам, уткнулся лицом в эту куртку и завыл. Страшно завыл, громко, по-звериному. - Батя!!! Батя, ты чего ж наделал... Зачем?! Надя сползла с табуретки, обняла его голову, прижала к себе, как маленького. И они плакали вдвоем, сидя на полу горенки, среди обломков прошлой жизни, которая так и не случилась. И даже Лена, невестка, стояла в дверях и вытирала слезы рукавом. Хоронили Виктора через три дня. Народу немного было, только свои. Павел заказал гроб хороший, дубовый, обитый бархатом. Крест поставил высокий, крепкий. А вечером, после поминок, Павел вышел во двор. Мороз спал, небо очистилось, звезды высыпали - крупные, яркие, как алмазная крошка. Он развел костер за баней, на пустыре. Вынес охапку тех денег - старых, бесполезных бумажек, за которые человек жизнь положил. И начал бросать их в огонь. Пачку за пачкой. Они горели весело, с зелеными искорками, унося в черное небо дым чьей-то сломанной судьбы. Надя вышла, встала рядом, шаль поправила. - Жалко? - спросила тихо. - Столько трудов ведь... Вся жизнь его тут. - Не жалко, мам, - Павел повернулся к ней. Лицо у него было спокойное, светлое, будто умытое. - Это не деньги горят. Это обида моя горит. Всё сгорело, мам. Чисто теперь внутри. Пусть он там знает - донес он. Мы приняли. Куртку и куклу они, конечно, не сожгли. Танюшка, дочь, когда приехала и узнала всё, рыдала два часа навзрыд. Куклу эту она себе забрала. Поставила в сервант, в своей городской квартире, рядом с дорогим хрусталем. Говорит: «Это самый ценный подарок в моей жизни, тетя Валя. Дороже золота и бриллиантов. Это папина любовь». А куртку Павел в шкаф повесил. Иногда, говорит, открываю дверцу, чувствую этот запах старой джинсы - и помню. Что любили нас. Как умели, так и любили. И что он, отец, не предал. Просто не дошел вовремя. Знаете, я часто думаю про того Виктора. Жизнь у него страшная вышла, мученическая. Но ведь главное - он дошел. Не сгинул в безвестности под забором, а лег в родную землю, прощенный. Сын его простил - это самое важное. Камень с души упал. И теперь, когда я прохожу мимо дома Надежды и вижу, как из трубы дым идет ровным столбом в небо, мне спокойно. Паша с Леной ребеночка ждут, жизнь продолжается. Берегите себя и своих близких. И не держите зла за пазухой - тяжело это, горб от него растет. Автор: Ваша Валентина Семёновна Записки сельского фельдшера