– Да не боись, не съем я тебя, стой, не крутись, помогу… – сказал и жарким дыханием обд...
– Да не боись, не съем я тебя, стой, не крутись, помогу… – сказал и жарким дыханием обдал с ароматом то ли хвои, то ли мяты, то ли всё вместе… – Вот и всё, птичка, – усмехнулся и Ольгу за плечи к себе повернул. Только серёжки колокольцами охнули. Оля от ужаса глаза распахнула и застыла, глядя в очи незнакомца… Никогда она таких глаз не видала – чернее ночи. И ресницы, как у девицы до самых смоляных бровей. А парень так и жгёт взглядом, аж в грyди пoжар разгорелся так, что вздохнуть нет мочи. Еле отвела взор, заметив, что в ухе у него, вот чудно, сережка блестит. – Отпусти, – прошептала, а сама в душе взмолилась, чтоб не слушал её дурную. Только разжались крепкие пальцы, отпуская Олюшку. И побежала она прочь, не обращая внимания на ветки, хлеставшие по щекам. А парень наклонился и платок поднял, что Ольга обронила. После того случая она покой и потеряла, так и тянуло в лес, авось снова черноглазого встретит…. Так до зимы и промаялась, все дела из рук валились. Отец за неё переживать начал – обидел кто? Оля только обнимет его и плачет украдкой. Дома тяжко , а на улицу хоть совсем не ходи – задразнили. – Утя-хромоножка, выгляни в окошко, твой жених хромой пришёл за тобой! – Брысь, сорванцы! – шугал их отец. – Поймаю, уши пообрываю! А на Святки событие случилось – в их деревню тройка вороных ворвалась – на дугах бубенцы, в гривах коней ленты красные. Все бабы высыпали на улицу, девки на выданье в платках пуховых красуются. Тройка мчит по проулку, а возница девкам насвистывает, а те хохочут. Так по всей деревне с гиком, свистом и промчались сани расписные. Разговоров было! Не столько о конях разряженных, сколько о красавце в санях. Все Святки девки на него гадали, валенки за забор кидали. – А в ухе у него серьга, видали, – шептались бабы у колодца. Оленька чуть ведро не опрокинула. Сердце затрепыхалось, щеки вспыхнули. Замешкалась специально, – не ослышалась ли? – Волосы как сажа, кудрявые, – продолжает Нюрка, – не иначе цыган. – Как откуда? Ларион говорит они за лесом табор разбили. И захохотали, шуточки легкомысленные отвешивая. – Папк, а цыгане надолго в наши края? – Ольга, словно невзначай, спросила дома у отца. – Да кто ж знает, доча, они народ кочевой – сегодня здесь, завтра там. Долго на одном месте не засиживаются. – Так они уже с лета здесь, – проговорилась и язык закусила. Тут у отца словно щёлкнуло внутри, отцовское сердце не проведёшь. Выпытал таки. Рассказала ему о той встрече Олюшка. – Влюбилась что ли, горюшко ты моё? – расстроился отец. А Ольга снова в слёзы… Вот так зима и прошла. Отец куда-то пропадать начал – наверное появился у него кто. Оля за него только радовалась. А на восемнадцатилетие он ей туфли подарил – серебряные, под платье, каблучок рюмочка. – Куда же я в них, папка, пойду? – смеялась Ольга. – А ничо, а найдём куда, – хитро улыбался отец. А через неделю к их воротам всадник подъехал… Отец его в дом позвал, за стол усадил. Дочь кликнул. Оля вязанье в сторону, волосы пригладила – вот она я. Как гостя увидела – ноги подкосились, еле устояла. Тут гость платок её из-за пазухи достал и к ней шагнул, платок протягивает. Ольга платок хвать и юрк из избы. В сенях дух перевела, слышит хохочут отец с гостем. Ишь ты, весело им! Разозлилась. Явился не запылился! Кому он тут нужен! Платок на голову и убежала. Так и пряталась, пока не увидела, как цыган на коня вскочил и со двора не уехал. Сложно возразить, только всё равно ногой топнула. – Хороший он парень, Олюшка, – миролюбиво проговорил отец. – Он ведь сын барона, наследник. А ради тебя отказался от всего. Брат его Тамаш, что значит близнец – заместо его стал. Табор еще в то лето дальше на юг ушёл. А он один остался, стал дом строить. Я его после нашего разговора нашёл, помогал ему с домом. Он твёрдо решил, что жену надо в свой дом вести. Вот и старался. Уважаю таких, – отец сжал кулак, – кремень. За такого не боязно свою крoвиночку отдать… Тут у отца глаза намокли, Оля к нему кинулась, обняла, так и проплакали до вечера, от счастья. – Стево. Коронованны