во улыбнулся, словно вновь увидел танцующую жену, – а потом снова в мешочек их сложит и...
во улыбнулся, словно вновь увидел танцующую жену, – а потом снова в мешочек их сложит и в сундук. Уши боялась дырявить, да и куда в деревне в таких висюльках, коров смешить токмо… Отец осторожно вытряхнул содержимое мешочка на стол и Оля восторженно ахнула – синие капли словно вытекали из сверкающей россыпи прозрачных слезинок, образуя хвост павлина. – Кулон еще такой же был, его в гoлод на полмешка муки обменяли, а серьги бабка твоя, Наталья, сказала yмру, но не отдам, очень они ей глаза покойной матери Елизаветы напоминали. А когда твоя мамка родилась, Наталья сразу сказала – копия Елизавета, так и назвала её в честь бабки. А у тебя глаза мамкины, стало быть в аккурат для тебя сережки. Отец подцепил двумя пальцами сережку и приложил к уху Олюшки. И невзрачная деревенская внешность девушки вдруг преобразилась – глаза вспыхнули синью сапфиров, словно подсветились каменьями и уже не поймешь, что ярче сверкает. У отца даже дух перехватило, настолько его Олюшка изменилась. А Ольга почувствовала, что сережки словно тёплые и такие родные, как будто она их всё время носила. В тот же вечер Оля обработала иглу и нить caмoгоном, и проткнула мочки ушей. Дырочки зажили на удивление быстро, пару дней только гoлодной слюной потёрла, да ниточку покрутила. А на третий день срезала нити и серёжки вставила. Хоть отец и говорил, что платье расшивать придётся, да ошибся – село на фигурку Оли как влитое. Только разве в таком по дереане пойдешь? Вздохнула Ольга, да сняла платье, не пришло еще его время. А с сережками не могла расстаться – платком их прикрывала, когда к колодцу за водой ходила. – Утя не иначе запаршивела! – смеялась детвора. Да что с них взять? Они хуже тёток, которые языки чешут. К насмешкам Оля давно привыкла, не обращала внимания, хоть и хотелось ей чтоб всед восторженно смотрели, а не хихикали, да слова обидные кидали. Уговорил таки отец её на танцы сходить, только она наряжаться не стала, да и платок не сняла, так и пошла. И зря пошла, только всю спину об березу обшаркала. Парням до неё дела нет, а подруг у неё и не было. Но домой возвращаться не хотелось, чего папку расстраивать, пусть думает, что она веселится, танцует. Поэтому Ольга прогуляться решила – воздух тёплый, июльский, травой скошенной пахнет, благодать. Она сама со дня Петра и Павла заготавливала травы, скашивала их серпом и подвешивала сушиться на чердаке. Вот и сейчас решила пройти знакомыми тропками, проверить не пора ли собрать донник, кипрей, багульник… Июль самый щедрый месяц – в лесу полно грибов, ягод, а сколько малины уже Оленька насобирала – лежит, сохнет, зимой чай пить будут с папкой. Когда голоса стихли вдали, Оля стянула платок и накинула его на плечи. Потрогала пальцами сережки и улыбнулась. Вот сейчас она расслабилась, плечи распрямились, вечно опущенная голова поднялась, походка стала лёгкой, невесомой. Ольга мотнула головой и прислушалась к еле уловимому звону серёжек. А может и не было никакого звона, может ей казалось, может это в её сердце пели колокольчики. Ветер донёс одуряющий запах багульника и она свернула с тропинки в сторону резкого аромата. Тихонько напевая, отодвигала руками ветки, пробираясь вперёд. Знакомые звуки прервали её пение. Ксссшшш… Ксссшшш… Это кто ж в такое время косить надумал? У них в деревне до десяти утра весь покос, по росе. Коли роса есть, значит день жаркий будет и всё высушит. И посуху косить только косу тупить. Ксссшшш… Между деревьями просвет, а там поляна, на ней парень косой орудует. Смешно. Неловко. Словно впервые в руки взял. Ксссшшш… Оленька даже в кулачок прыснула, чем и выдала себя. Вот это слух у незнакомца! Она развернулась и было назад в лес сиганула, но сережкой за ветку зацепилась, да так и замерла на месте. Ухо больно, пальцами раз-раз – не отцепить. В душе паника – словно воришку застукали. – Попалась птичка в силок, – насмешливый голос заставил Олю зажмуриться, а её дрожащие пальцы всё пытались серёжку освободить. – От меня еще никто не убегал. – говорит незнакомец, а сам всё ближе подходит.