Деревня носила странное название – Ольховка, прямо как в песне. И её звали Оля. До смеш...
Деревня носила странное название – Ольховка, прямо как в песне. И её звали Оля. До смешного – Оля из Ольховки. Это ж надо… Да еще и внешность у неё типичная, деревенская. Одна радость – глаза. Цвет у них необычный, васильковый. Только Оля так всегда стеснялась, что эти свои глаза прятала. Воткнёт взгляд в землю и шагает вперёд, слегка вразвалочку, прихрамывая. За эту походку её Утей и прозвали. Да так к ней эта кличка прилипла, что по имени её только отец и звал. Мать рано пoмeрла, Оле тогда года три было, она на проулок по недогляду выскочила, а там парни на телегах гонки устроили, вот мама только и успела дочь в сторону пихнуть… А саму телегой зашибло, да видно так неудачно попало оглоблей, что она на месте и скончалась. А Олюшка ножку повредила, хроменькой стала. Отец так больше и не женился. Ходил несколько лет на другой посад к вдовой Алексеевне, частенько на ночь оставался, ну, это уже когда Оленька постарше стала. А потом Алексеевна собралась, да в город уехала. Поговаривали, что звала она его с собой, только, говорит, дочь в интернат сдай, зачем нам обуза… – Папк, а чего ты тогда в город не подался? – спросила его как-то Оля, увидев, что он на крыльце сидит и вдаль тоскливо смотрит. – В городе грязь, гам, а дитю должно на свежем воздухе расти, – он потрепал Олю по коленке, – особенно такой егозе как ты. Его палец, с черным от земли ногтём, щёлкнул Оленьку по носу. – Так я уж и не дитё вовсе. Мне десять скоро, всё сама могу, а мужику негоже без жены, – Оля очень похоже скопировала соседку бабу Нюру. Отец тогда только улыбнулся, но на крыльце боле не тосковал. Ударился в работу – дом требовал ремонта, огород опять же, скотина. Вот так и жили они вдвоём. Олюшка за хозяйку – стряпала, шила, корову доила, кур кормила. А отец из дома хоромы потихоньку отстроил с резным палисадом, ставнями узорчатыми, а на крыше петушок-флюгер. Это Оля в книжке детской увидала и у отца выпросила. А ему за радость доче приятность сделать. Проблемы начались когда Олюшке семнадцать исполнилось – все девки по завалинкам с парнями, а она дома. – Доча, ну, ты бы хоть на танцы сходила, – отец выглянул в окно, – вон, Глашка побежала… А может, тебе надеть нечего? – неожиданно осенило его. Он задернул цветастую занавеску и оценивающе посмотрел на дочь. – Если чутка расшить, а низ подбить… Он покрутил Олю. – Ща, я мигом. Минут через двадцать он вернулся с кульком, его глаза подозрительно покраснели… – Мамкино… Пoмeряй… Отец бережно развернул холщовую ткань и выудил что-то серебристое , воздушное… Оленька таких платьев отродясь не видывала. К нему даже прикоснуться страшно было. – Всё что от Лизиной бaбки осталось, – произнёс отец, незаметно поглаживая пальцем ткань. – Мамка-то твоя голубых крoвей была… Оленька притихла – отец редко про неё рассказывал, потому что сразу слёзы его душили, а он не хотел, чтоб Олька это видела. Но она-то знала, что в такие дни он потом полночи на улице кyрил, поэтому и не лезла с расспросами. А постарше стала, сама собрала все мамкины вещи и в сундук спрятала, чтобы отцу воспоминания душу не бередили. Вот и сейчас она попыталась остановить отца: «Не надо, тять…» – Всё нормально, Олюшка, я готов, – он кивнул на лавку, приглашая сесть, – уже можно рассказать, ты должна знать… Вот так Оля узнала про пробaбку Елизавету, которую вместе с мужем расстреляли в 1917 году, только и успели они свою пятилетнюю дочь Наталью с няней в деревню отправить. Няня девочку за свою дочку выдала. Елизавета шкатулку с драгоценностями им в котомку сунула и свёрток с платьем: «Драгоценности продашь, а платье сохрани для Натальи, это моё свадебное.» Няня так и сделала, только кроме платья еще и часть украшений сберегла. Их потом в вoйну на еду выменяли, а платье сберегли, да за него больше краюхи хлеба и не давали. – Да вот ещё серёжки, – отец развернул на столе еще одну тряпицу, поменьше, в которой лежал синий с золотой вышивкой мешочек, – Лиза, мамка твоя, бывало, наденет платье, приложит эти сережки к ушам и кружит по хате, – он счастли