человек.
человек. Клавдия замерла, рот открыла. - Так он... не бандит? - Бандит... - усмехнулся грустно Паша. - Герой он, теть Клав. Пожарный бывший. Из города. Год назад там детский дом горел. Он троих ребятишек из огня вынес. Балка на него рухнула горящая, вот лицо и рассекло, и руки пожгло. Пока он в больнице лежал, жена у него от сердца умерла - не выдержала переживаний. Он как выписался, все продал и уехал в глушь, чтоб никого не видеть. Стыдится он лица своего, думает, пугает людей. А мы... Эх. Клавдия стояла белая, как полотно. Ноги подкосились, она на лавку и села. - Как же так... - шепчет. - А я его... я его душегубом... Гнала... Участковым пугала… - Побежали к нему! - вдруг встрепенулась она. - Прощения просить надо! В ноги поклониться! Побежали мы. Я, Паша и Клавдия. Бежит она, вязнет в сугробах, платок сбился, а она и не замечает. Прибежали к дому у оврага. А там... тихо. Дверь нараспашку, ветер гуляет. Зашли внутрь - пусто. Вещи собраны, печь холодная. Уехал. Собрался в ночи и уехал, куда глаза глядят. Клавдия к столу кинулась. Думала, может, записку оставил? Или хоть знак какой? А на столе, на голых досках, лежит сверток, в промасленную тряпку завернутый. И рядом - деньги те самые, что она ему за работу сунула. Дрожащими руками развернула Клавдия тряпку. Тяжелое там что-то звякнуло. Смотрим - а это вьюшка печная. Чугунная, новая, добротная. Клавдия как увидела её, так и осела на лавку. Вьюшка-то у неё в печи старая была, треснутая, дым пропускала, тепло не держала. Она Егору про это не говорила даже, думала - и так сойдет, денег на новую нет. А он, видать, заметил. И записки никакой прощальной не было. На обрывке газеты, карандашом всего пара слов нацарапана: «Заслонку поменяйте. Ваша прогорела. Деньги не надо». И всё. Клавдия эту железяку холодную к груди прижала и слезы потекли по ее щекам, горячие, горькие. И мы с Пашей стояли, молчали, и стыдно нам было так, что хоть сквозь землю провались. За всех нас стыдно. За то, что по одежке встречаем, а в душу не смотрим. За то, что сплетне верим больше, чем делам добрым. Паша фуражку снял, мнет её в руках. - Это ж он, - говорит тихо, - пока ты, теть Клав, на него кричала, об тебе же и думал. Знал, что уедет, а вьюшку оставил. Вот тут нас и проняло по-настоящему. Не от красоты подарка, а от обыденности этой заботы. Человека гонят, в тюрьму грозят упечь, а он сидит, железяку чистит, чтоб баба глупая, которая его гонит, дымом не задохнулась. Вьюшку эту Паша сам ей на следующий день поставил. Как влитая вошла. И теперь, как Клавдия печь закрывает, так каждый раз рука у нее дрогнет. Железо - оно ведь долго тепло помнит, но еще дольше оно помнит руки мастера. Греет печь-то. Жарко греет. А на душе у Клавдии - холодок. Вот так, милые мои. Как часто мы боимся тех, кто выглядит иначе, кто молчит, кто шрамы носит. А ведь самые страшные шрамы - они не на лице, они на душе бывают. Но знаете, что я вам скажу напоследок? Деревня наша все равно живет. И люди у нас хорошие, просто заблудшие иногда. Клавдия после того случая изменилась. Стала всех бездомных котов подкармливать, никого больше со двора не гонит. Говорит: «Вдруг это чья-то душа тепла просит». И когда весной яблони в Заречье зацветают, белым-белым цветом, таким чистым, что больно смотреть, я верю - простил нас Егор. Где-то там, далеко, но простил...