Дочитываю «Вавилон» Ребекки Куанг. Моему разочарованию нет предела.
Дочитываю «Вавилон» Ребекки Куанг. Моему разочарованию нет предела. А ведь как всё начиналось. Магический Оксфорд. XIX века, старые библиотеки, языки, этимология, тонкости перевода и магия, возникающая в зазоре между словами, которые никогда не совпадают полностью. Для меня это соблазнительная идея. Я ведь знаю это чувство: значение вроде бы найдено, а что-то осталось по ту сторону языка: оттенок, интонация, память, которую слово несёт в себе. И вот представить, что именно в этом неуловимом остатке заключена сила, способная менять материальный мир… Я была готова влюбиться. Но постепенно у меня возникло ощущение, что всё это великолепие обслуживает одну довольно плоскую схему: плохие белые колонизаторы, угнетённые народы, отчаянная борьба за свободу. Причём ближе к финалу эта борьба всё чаще кажется мне борьбой со здравым смыслом. Колониализм, власть языка, присвоение чужого знания — огромные темы. Здесь можно исследовать мучительную зависимость человека от мира, который одновременно дал ему возможности и унизил его, благодарность, смешанную с ненавистью, соблазн принадлежать к тем, кого презираешь, страх потерять удобную жизнь, даже когда понимаешь, какой ценой она устроена. Какое пространство для внутреннего конфликта! Но мне всё чаще хочется попросить автора дать героям пожить без обязанности немедленно подтвердить тезис. Мне не хватило убедительных внутренних арок. Я вижу события, вижу смену позиций, но между ними мне слишком часто недостаёт самого трудного: прожитого перехода, того, как человек сопротивляется перемене, оправдывает себя, цепляется за прежнее, делает маленькую уступку — и однажды обнаруживает, что уже оказался совсем в другом месте. С дружбой похожая история. К финалу мне предлагают почувствовать всю глубину связи между героями, а я сижу и пытаюсь вспомнить, когда успела в неё поверить. Чтобы эта потеря стала моей, мне нужно накопить совместную жизнь с ними, почувствовать, почему именно этот человек незаменим для другого. Мне не хватило этого настолько, чтобы принять ту эмоциональную высоту, на которую роман поднимается в конце. А отдельная, почти издевательская ирония — перевод. Здесь будет спойлер. В оригинале мать произносит имя главного героя. В русском варианте, который я читаю, направление реплики перевёрнуто: уже он зовёт её. Услышать собственное имя из уст матери — значит на мгновение вернуться к себе прежнему, к человеку, существовавшему до всех переименований, требований и чужих представлений о том, кем ему следует стать. В романе, построенном на том, что между двумя языками теряется смысл, потерять его в таком месте — ирония, которую даже придумывать не пришлось. Вообще, читать книги, когда сама их пишешь, становится всё сложнее. Открываешь роман, устраиваешься поудобнее — а внутренний редактор уже пришёл со своими карточками персонажей. В уме сами собой выстраиваются сюжетные линии, начинаешь видеть, куда автор ведёт историю, что придерживает, кого готовит к определённой роли, и довольно часто угадываешь следующий поворот. Хотя угаданный поворот сам по себе меня совершенно не огорчает. Я могу знать, чем закончится история, и всё равно читать, почти не дыша. Мне интересно, как герои до этого дойдут. Гораздо труднее, когда начинаешь замечать усилие автора, который ведёт персонажа туда, куда ему нужно, а сам персонаж словно упирается: по тому, что я о нём знаю, он пока туда не дошёл. И всё-таки я очень люблю момент, когда перестаю разбирать устройство текста, потому что слишком занята людьми внутри него. С «Вавилоном» у меня этого не случилось. И очень жаль.