Синее-синее небо и глубокие рвы с черно-рыжей землей — первое, что я увидела в этом сне...
Синее-синее небо и глубокие рвы с черно-рыжей землей — первое, что я увидела в этом сне. Люди вокруг были испуганы и шептались. Я сначала не различала слов, а потом прислушалась. Они говорили: Сехмет прорывается. Я засмеялась, потому что ничто в мире не способно удержать Сехмет, особенно эти рвы с дежурившими снизу людьми в чёрном. Вокруг собрались все мои родственники, даже которых я не знаю в этой жизни, и продолжали говорить как мантру, кто с ужасом, кто с восторгом: Сехмет прорывается. И потом я услышала утробный рык, совсем не похожий на львиный. Это было что-то между рычанием и мурлыканьем. В ров прыгнула огромная кошка, похожая на снежного барса, только без пятен и больше примерно в три раза. Разумеется её не смогли удержать. Она подошла ко мне на перекрестке, когда поднималось Солнце и сияло над её головой. Львиноголовая. Высокая. Невозможная. В зеленом и золотом. Она улыбалась. И в друг я забыла, сколько мне лет в текущей точке времени и пространства. Я побежала к ней и обняла, прижавшись к горячей груди и сказала только: мама... Она крепко обняла меня в ответ. И сказала удивительным голосом, божественно-человеческим, звенящим в тысячах миров: "Я помню тебя совсем маленькой. Ты еще не умела ходить. Сидела и раскачивалась." И я тоже вспомнила её пятнами огня, тихим дыханием, светом, касавшимся кожи... Сехмет прорывается. Я проснулась. Я называю ее чуть иначе, ближе к её звучанию тех времён - Сомхет. Твердая долгая М, мягкое хет. Должно быть на забытом языке мать звучит примерно вот так. Алая. Золотая. Вечная. Сехмет прорывается.