Я часто вспоминаю программу «Школа злословия», которую вели Татьяна Толстая и Авдотья (...
Я часто вспоминаю программу «Школа злословия», которую вели Татьяна Толстая и Авдотья (Дуня) Смирнова с 2002 по 2014 год, и в юности мне эта передача страшно нравилась. Мне казалось, что вот так и выглядит настоящий интеллектуальный разговор. Я разбирала их отсылки. Благодаря им, например, начала читать Михаила Шишкина. Программа действительно принесла мне пользу. Но сейчас я смотрю на некоторые старые фрагменты и вижу совсем другую картину. То, что когда-то казалось мне остротой ума, теперь нередко кажется жестокостью, очень хорошо упакованной в культурный багаж. Причём провокация там была не случайным побочным эффектом. Они намеренно обижали гостей. И люди действительно уходили. Леонид Парфёнов позже рассказывал, что снял микрофон и вышел из студии, потому что счёл разговор преднамеренно оскорбительным по отношению к своим коллегам. Пётр Авен и Владимир Сунгоркин прерывали запись и не хотели выхода выпусков со своим участием. Гостю предлагалось не столько интервью, сколько псевдоинтеллектуальная дуэль на чужой территории. Человек сидит перед ними. Они задают вопросы, поддевают, провоцируют. Потом он уходит, и начинается второй слой разговора, уже без него. Что-нибудь в духе: ну ведь нам же очевидно, что с человеком что-то не так, странно, что остальные этого не замечают. В юности я воспринимала подобное как невероятную проницательность. Теперь думаю: а откуда вообще такое право окончательного суждения? Я не о праве критиковать. Критиковать можно и нужно. А право за несколько минут решить, что ты человека полностью разгадал, что его сложность исчерпывается тем диагнозом, который ты остроумно сформулировал в студии. И тут для меня находится очень важная разница между интеллектом и демонстрацией интеллекта. В первом есть любопытство. Во втором нужна публика. Первый допускает: возможно, я чего-то о тебе не знаю. Второй питается ощущением: я вижу тебя насквозь. Сергей Минаев до сих пор вспоминает фразу, которую приписывает Дуне Смирновой, о том, что автор разложил свой «нехитрый интеллектуальный багаж как бомж на асфальте». Фраза уничтожительная. Но, чОрт возьми, откуда вы знаете объём чужого интеллектуального багажа? Можно считать книги Минаева плохими, показать слабую стилистику, вторичность, неточность мысли, всё что угодно. Это критика текста. Но «нехитрый интеллектуальный багаж» уже не о книге. Это оскорбление незнакомого человека. Между тем Минаев знает три языка, получил хорошее образование, и много лет существовал одновременно в литературе, бизнесе, журналистике и телевидении. Сегодня его исторические проекты рассчитаны прежде всего на широкую аудиторию. Да, они упрощают материал, где-то драматизируют, где-то выбирают наиболее эффектный ракурс. Но их задача очевидна: заставить человека, который вообще не собирался читать пять монографий, заинтересоваться историей. И вот здесь для меня проходит ещё одна важная граница. Просвещение хочет, чтобы другой начал понимать. Снобизм хочет, чтобы другой понял, насколько много понимаешь ты. И сейчас я наблюдаю, как изменилась сама культурная среда. Раньше принадлежность к интеллектуальной элите во многом создавалась через доступ: в каком кругу вращаешься. Такая система легко создаёт иллюзию, что социальная близость к культуре равна культуре. Если все вокруг знают одни и те же имена, возникает очень уютное ощущение собственной исключительности. Большой, прекрасно надутый мыльный пузырь. Интернет эту систему разрушил. Теперь человек может читать лекции миллионам, вообще не получив разрешения войти в правильную гостиную. А профессор, способный объяснить сложнейшую тему двадцатилетнему студенту, делает для культуры больше, чем интеллектуал, который двадцать минут демонстрирует, насколько этот студент невежественен. Сейчас я не принимаю язвительность за интеллект, уверенность за глубину, культурный код за культуру, а способность унизить человека красивой фразой за доказательство собственного ума. И это тоже реальный результат образования, а не его видимость.