Есть самый неприятный вопрос, который крутится в голове почти у всех авторов.
Есть самый неприятный вопрос, который крутится в голове почти у всех авторов. «А кому это вообще нужно?» Ты ещё не написала первую главу, но уже успела представить равнодушие издателя, раздражение читателя и неловкое молчание знакомых, мысленно получила все отказы, устыдилась собственной самонадеянности, почти пережила провал. Рукописи пока нет. Разочарование уже есть. Меня поражает, как много мы требуем от текста, которому ещё даже не позволили появиться. Он должен заранее оправдать потраченное время, доказать свою оригинальность, найти аудиторию и желательно получить одобрение людей, которых мы никогда не встречали. И только тогда, возможно, мы разрешим себе начать. Когда читаешь писательские биографии, эта история перестаёт казаться исключительно твоей. «Повелителя мух» Уильяма Голдинга отвергали издательства. В Faber рукопись тоже первоначально отклонили, прежде чем на неё обратил внимание редактор Чарльз Монтейт. Теперь трудно представить книжную полку XX века без этого романа. Тогда перед издателями лежала рукопись, в которой ещё требовалось что-то увидеть. Но чужой отказ — лишь одна из возможных остановок. Иногда автор успевает вынести себе приговор раньше всех остальных. В 1930 году Булгаков сжёг раннюю редакцию своего романа о дьяволе. И всё же вернулся к нему: уже в набросках 1931 года появляется Маргарита. Представьте, сколько ещё должно было возникнуть в истории, которую однажды её создатель решил уничтожить. А первые страницы «Кэрри» Стивен Кинг отправил в мусорную корзину. Их достала Табита, прочитала и убедила его продолжать. Кинг сам рассказывал об этом, когда благодарил жену за поддержку. Мне очень дорога эта подробность. Рядом оказался человек, который смог заинтересоваться текстом в тот момент, когда автор уже отвернулся от него. Иногда именно так и выглядит помощь: прочитать внимательно. Заметить живое среди неловких фраз. Дать понять, что к этим страницам стоит вернуться. Есть и более тревожная история — Кафка, просивший Макса Брода уничтожить оставшиеся после его смерти рукописи. Брод просьбу не исполнил. Судьба этих текстов напоминает, насколько сложными бывают отношения автора с тем, что он создал. Нам легко смотреть на всё это из будущего. Мы уже знаем, какие книги сохранились, какие имена вошли в историю. У самих писателей этой уверенности не было. Никто не присылал им записку: «Потерпите, через сто лет вас будут изучать». А женщинам нередко приходилось отстаивать ещё и само право считать литературу серьёзным делом своей жизни. В 1837 году двадцатилетняя Шарлотта Бронте получила от поэта Роберта Саути ответ на своё обращение. Он объяснял, что литература не может и не должна быть делом жизни женщины. Предполагалось, что надлежащие обязанности со временем избавят её от подобных стремлений. Думаю о том, как звучит такой ответ, когда ты молода и пишешь человеку, которым восхищаешься. Ты надеешься, что он прочтёт твои стихи. А он берётся определить, какое место творчество вообще имеет право занимать в твоей судьбе. Шарлотта продолжила писать. И ещё мне хочется вспомнить Мэри Шелли. Историю рождения «Франкенштейна» часто пересказывают так стремительно, будто юная девушка однажды решила сочинить страшную историю — и сразу создала литературный миф. Но в предисловии 1831 года сама Шелли вспоминала мучительную невозможность ничего придумать. Каждое утро её спрашивали, появилась ли история, и каждое утро ей приходилось отвечать отрицательно. Она описывала ту пустоту, когда воображение не откликается, сколько бы ты его ни призывала. Мне кажется, этот эпизод поддерживает сильнее красивой легенды о внезапном озарении. В нём можно узнать собственный вечер перед пустым документом. Разумеется, история литературы не выдаёт нам гарантий. Отказы сами по себе ничего не обещают, а упорство не отменяет необходимости учиться, читать, переписывать и слышать замечания. Но между замечанием к тексту и приговором себе есть огромная разница.