Я был женат не на ней. Я был женат на портрете, который сам нарисовал.
Я был женат не на ней. Я был женат на портрете, который сам нарисовал. Мы не знаем, с кем живем. Это звучит дико после двадцати лет под одной крышей, но это правда. Мы видим кусочек поведения — то, как она отреагировала на звонок матери, как посмотрела, когда я опоздал, как промолчала за ужином — и мозг тут же достраивает из этого целую личность. Не спрашивает разрешения, не проверяет, совпадает ли достроенное с реальностью. Просто выдает готовый портрет и говорит: вот с кем ты живешь. А дальше мы годами разговариваем именно с портретом. Спорим с ним, обижаемся на него, подстраиваемся под него. Настоящий человек рядом меняется, растет, устает, разочаровывается — а мы продолжаем реагировать на набросок, который сделали году на третьем совместной жизни и с тех пор не обновляли. Я нарисовал свой портрет рано. Лет в двадцать пять я решил, что на ней можно жениться. Она — человек, который прежде всего справится с бытом, а для меня крепкий тыл, на которого можно не отвлекаться, потому что «она сама разберется». И реагировал на эту версию еще пятнадцать лет — даже когда реальная женщина рядом со мной давно по всей видимости нуждалась в другом, может устала быть тылом, хотя уже и не была им. По сути тылом был я сам. Возможно хотела, чтобы хоть иногда разбирались вместе, но я не хотел, а зачастую из-за работы не мог погружаться в ту часть, которую тащила она одна. Она, подозреваю, сделала то же самое со мной. Где-то в начале решила, что я — легкий, надежный, ни о чем особо не переживающий человек. И продолжала обращаться к этой картинке даже тогда, когда мужчина рядом с ней потихоньку заваливался внутрь, сгорал на работе, ждал тепла в постели, но получал только холод. Я гасил тревогу в хобби, а потом молчанием. Я не жаловался просто потому, что в ее портрете обо мне жалоб не было предусмотрено. Двадцать лет мы, по сути, жили не друг с другом. Мы жили с двумя нарисованными версиями, которые давно отклеились от оригиналов. И вот что странно: только после расставания начали проступать настоящие черты. Я вдруг узнаю от общих знакомых, что ей тяжело одной — то, чего я, живя с ней, толком не замечал, а она не замечала тем более, потому что я тащил на себе многое. А про себя я узнаю то, что она, судя по всему, никогда не видела — что я могу быть и чувственным и ждать того же в ответ, и настороженным даже там, где нет угрозы, что я умею тянуть многое на себе годами и молчать об этом, что мне тоже бывает страшно, обидно и больно. Мы прожили двадцать лет рядом с людьми, которых сами себе придумали. И расстались, кажется, только сейчас начиная замечать тех, с кем на самом деле жили. Если тебе знакомо это чувство — что человек рядом с тобой был вроде бы понятен, а потом вдруг оказался незнакомцем — оставайся здесь. Будем разбираться, кого мы на самом деле теряем, когда расстаемся: человека или его портрет.