МАТЬ В СНЕГУ
МАТЬ В СНЕГУ В ту февральскую ночь непогода разгулялась не на шутку: ветер злой по двору гулял, мелкой снежной крупой в окна швырялся, а в печной трубе так тоскливо подвывало, что невольно поежишься и шаль поплотнее на плечи натянешь. Я только-только березовых поленьев в печь подкинула, чайник с липовым цветом заварила. Думала, попью чайку горячего, да спать лягу. И вдруг - стук. Да такой страшный, отчаянный, будто не в стекло колотили, а прямо мне в грудную клетку.Сердце в пятки ушло. Я накинула пуховый платок, выскочила в холодные сени, засов непослушными пальцами отодвигаю - а на пороге Надя. Дочка соседей моих, Игната да Галины. Стоит, милые мои, в одной тонкой ситцевой ночнушке, фуфайка расстегнута, на ногах старые валенки на босу ногу. Губы синие, трясется вся, как осиновый лист на ветру, а в глазах - такой первобытный, животный ужас, что у меня самой внутри всё похолодело.- Семёновна... - хрипит она, а зубы стучат так, что слова еле разобрать можно. - Семёновна, беда! Мамка... помирает!Ох, батюшки... Схватила свой потертый фельдшерский саквояж, тулуп накинула прямо на халат, и побежали мы сквозь метель. Ветер в лицо сечет, снег глаза залепляет, а мы бежим. И пока бежали эти двести метров до их двора, пронеслась у меня перед глазами вся их жизнь за последние полгода.Надя ведь в деревню нашу вернулась по лету. Уезжала-то в райцентр птицей гордой, всё счастья легкого искала, думала, что там всё медом намазано. Да только счастье - оно ведь трудом да терпением куется, а не красивыми глазками. Вернулась она тихая, осунувшаяся, а на руках - сверток кряхтящий, внучка Катюша. Сожитель её, как узнал про дитё, так и след простыл. Ни денег, ни угла своего Надя не нажила.Галина, мать её, как увидела кровиночку на пороге, так в слезы. Запричитала, обняла, к груди прижала. Материнское сердце - оно ведь всё стерпит, всё простит, даже обиды прошлые. «Ничего, доченька, - приговаривала Галя, гладя Надю по плечам, - прорвемся. Свои стены греют, с голоду не помрем».Да только жизнь-то не пошла на лад. Галина, душа добрая и безотказная, всё на себя взвалила. Ей бы самой поберечься, сердце-то давно пошаливало, давление скакало так, что порой с кровати встать не могла. Да куда там! И корову на зорьке подоить надо, и чугунки с кашей в печь поставить, и пеленки внучке на речке прополоскать, потому как машинка стиральная сломалась, а на новую денег со Игнатовой зарплаты выкроить не могли.А Надя... Ох, горько говорить, да из песни слов не выкинешь. Привыкла она вдали от дома на чужой шее сидеть. Вставала к обеду, выйдет на крылечко, ногти свои длинные пилочкой скребет, в телефоне картинки смотрит. Катюша в люльке надрывается от плача, а она матери кричит недовольно: «Мам, ну успокой ты её, голова уже пухнет от этого ора!».Смотрю я, бывало, на них, когда заглядывала корвалол Гале занести, и думаю: сколько же сил мы, бабы, тратим на то, чтоб детей своих от жизни уберечь. А ведь этим мы их и калечим. Стелим соломку, стелим, чтобы не ушиблись, а они потом по этой соломке ходить не умеют, оступаются на ровном месте. Галя всё оправдывала её, всё жалела: «Семёновна, ну молодая она, обожглась больно, мужик-то подлец оказался. Пусть отдохнет дите, оттает душой. Я-то двужильная, я снесу».А Игнат... Игнат мужик серьезный...читать продолжение