Вера Петровна замерла у дверного проема, прижав к груди недопитую чашку чая. Из кухни д...
Вера Петровна замерла у дверного проема, прижав к груди недопитую чашку чая. Из кухни доносились голоса Виктора и Ирины — её кровинушек, её «главной надежды». — ...и пансионат «Сосновый бор» вполне подойдет. У них там какой-то медицинский протокол: через два месяца покоя и «терапии» такие, как она, просто перестают бороться. Угаснет тихо, никто и не заметит, — голос сына звучал сухо, как шелест купюр. — Зато двадцать миллионов за эту сталинку — наш шанс закрыть кредиты, — подхватила Ирина, звякнув ложкой о фарфор. — Главное — доверенность. Оформим завтра, пока она в адекватном состоянии. Вера Петровна не вздрогнула. Сердце, предательски сжавшееся от боли, вдруг стало холодным и твердым, как гранитная плита. Она медленно поставила чашку на столик и бесшумно ушла в свою комнату. Истерики не было. Было решение. На следующее утро, одевшись в лучшее пальто, Вера Петровна вышла из дома не в сторону парка, а в «Центр социальной помощи и ренты». Весь день она провела в кабинетах: нотариусы, психиатры, юристы. Она прошла тщательное освидетельствование — её память и ясность ума подтвердили все бумаги. К вечеру договор о пожизненном содержании с иждивением был подписан. Квартира перестала принадлежать ей юридически, перейдя под защиту государственного фонда в обмен на ежемесячные выплаты, уход и, что самое важное, полную юридическую неприкосновенность собственности. Вечером, когда Виктор и Ирина, сжимая в папках фальшивые доверенности, вошли в квартиру, мать ждала их в гостиной. Она выглядела моложе и спокойнее, чем когда-либо за последние годы. — Мама, мы решили, что тебе будет лучше под присмотром врачей, — с деланной заботой начал Виктор, протягивая бумаги. — Подпиши здесь, мы всё устроим. Вера Петровна не взяла ручку. Она положила на стол официальный бланк с гербовой печатью. — Ваша забота запоздала, — её голос звучал чисто и безмятежно. — Квартира больше не принадлежит мне, а значит, и вам не на что претендовать. Теперь она под защитой города. Любые ваши манипуляции с ней — уголовное преступление. Ирина побледнела, выхватила бумаги, но, пробежав глазами строки, бессильно опустилась на стул. Лица детей исказились в гримасах ярости. Они кричали, обвиняли её в эгоизме, грозили судами, но Вера Петровна лишь смотрела на них как на чужих, нелепых людей. — Вон, — тихо, но твердо произнесла она. Когда дверь за ними захлопнулась, в квартире воцарилась идеальная тишина. Вера Петровна подошла к окну. Внизу суетился город, а за спиной у неё теперь была не пустота, а железная уверенность в завтрашнем дне. Она глубоко вдохнула: это был воздух свободы.