ПРОЛОГ. СЛЁЗЫ СОЛНЦА
ПРОЛОГ. СЛЁЗЫ СОЛНЦА Давно. Очень давно. Когда ещё не было ни городов, ни дорог, ни белых людей. Когда по берегам Витима и Патома кочевали только эвенки — дети тайги, дети оленя, дети солнца. Земля здесь была щедрой. Не на золото — о нём тогда никто не знал. На соболя. На белку. На сохатого. На рыбу в холодных, быстрых реках. На ягель, которым кормились олени. На дрова, которые трещали в очаге, отгоняя злых духов ночи. Эвенки жили стойбищами — по три, по пять, по семь чумов. Чум — это не дом. Это — вселенная. Конический шатёр из жердей, покрытый выделанными шкурами оленя, летом — берестой. Внутри — очаг посередине, дым уходит в отверстие наверху, к небу. Вокруг очага — постели из шкур. У входа — утварь: котлы, чашки из берёзового капа, мешочки с сушёным мясом, трубки, кисеты. Над очагом — подвешенный котёл, в котором варится оленина. Пахнет дымом, жиром, травами. Это — дом. Это — тепло. Это — жизнь. В одном из таких стойбищ, у слияния двух рек — большой и малой, — жил старый охотник по имени Хэглэн. Ему было столько зим, что он сам уже не помнил. Лицо его было как кора лиственницы — тёмное, изрезанное морщинами, обветренное. Глаза — узкие, как щели, но острые, как шило. Он видел всё. Знал всё. Помнил то, что было до него. И то, что будет после. У него был внук — молодой охотник Аяври. Двадцать зим. Сильный, быстрый, горячий. Лучший стрелок в стойбище. Лучший следопыт. Но — молодой. А молодость — это не только сила. Это — нетерпение. Это — любопытство. Это — желание взять от жизни всё и сразу. Не думая о том, что будет потом. В тот день Аяври вернулся с охоты не с пустыми руками. Он нёс шкурки двух соболей — пушистые, тёмные, с серебристым отливом. И ещё — что-то. Что-то тяжёлое. Что-то, что он держал в кулаке, крепко, как будто боялся, что выскользнет. Он вошёл в чум деда, пригнувшись у входа. Сел на шкуру у очага. Разжал кулак. На ладони лежал камень. Но это был не просто камень. Он был жёлтый. Ярко-жёлтый, как солнце на закате. Как мёд. Как янтарь, который иногда находили на берегу моря, далеко на востоке. Но это был не янтарь. Камень был тяжёлый — необычно тяжёлый для своего размера. Размером с кулак. С неровными краями, с шероховатыми гранями, но в некоторых местах — гладкий, отполированный водой и песком. И в этом камне было что-то странное. Он не отражал свет, как обычный камень. Он — светился. Изнутри. Как будто в нём горел маленький огонь. Как будто в нём жило что-то. Аяври смотрел на камень. И не мог оторвать глаз. Он нашёл его утром. Копал яму для ловушки на медведя — глубокую, с острыми кольями на дне, прикрытую ветками и мхом. Копал у ручья, на склоне, где земля была мягкой, податливой. И вдруг — лопата из рога оленя наткнулась на что-то твёрдое. Не камень. Не корень. Что-то другое. Он разгрёб землю. И увидел это. Жёлтый камень. Который лежал в земле, как будто ждал его. Как будто звал. — Что это, деда? — спросил Аяври, протягивая камень старому охотнику. — Я такого никогда не видел. Хэглэн взял камень. Долго смотрел на него. Молчал. Потом — вздохнул. Тяжело. Как будто на его плечи лёг груз. Как будто он увидел не камень. А — беду. — Это, — сказал он наконец, — Слёзы солнца. Аяври не понял. — Слёзы? Солнца? — Да. — Хэглэн положил камень на шкуру между ними. Жёлтый свет отразился в его глазах. — Слушай, внук. Слушай внимательно. Это — старая история. Очень старая. Её рассказывали мне мой отец, а ему — его отец. И так — до начала времён. Старик помолчал. Подбросил в очаг сухих веток. Огонь вспыхнул, осветил его лицо — тёмное, как земля, глубокое, как небо. — Давно это было. Когда мир был ещё молод. Когда звери говорили с людьми, а люди понимали язык ветра и воды. Солнце тогда было ближе к земле. Оно видело всё. Видело, как люди страдают. Как мёрзнут зимой. Как голодают. Как болеют. Как теряют детей. Как умирают рано.