Солнце было добрым. Оно хотело помочь. И оно заплакало. Слёзы солнца падали на землю. Г...
Солнце было добрым. Оно хотело помочь. И оно заплакало. Слёзы солнца падали на землю. Горячие. Яркие. Жёлтые. Они падали в реки, в ручьи, в землю. И там, где они падали, они превращались в камни. В эти самые камни. Жёлтые. Тяжёлые. Красивые. Солнце думало, что люди поймут. Что они увидят в этих камнях его любовь. Его сострадание. Его слёзы. Что они будут благодарны. Что они будут помнить: солнце плакало за них. Солнце отдало им часть себя. Но люди не поняли. Они увидели только красоту. Только блеск. Только ценность. Они начали драться за эти камни. Убивать друг друга. Брать силой. Обманывать. Предавать. Брать больше, чем нужно. Забыв о том, что это — слёзы. Что это — боль. Что это — любовь. И тогда солнце заплакало снова. Но это были уже другие слёзы. Слёзы горя. Слёзы разочарования. Слёзы гнева. И эти слёзы тоже падали на землю. Но они не превращались в камни. Они превращались в проклятие. В беду. В смерть. С тех пор, — Хэглэн посмотрел на внука, — эти камни — не просто камни. Это — испытание. Проверка. Для тех, кто их найдёт. Если человек возьмёт их с добрым сердцем — они принесут ему счастье. Но таких — мало. Очень мало. Большинство — берут с жадностью. С желанием. С мечтой о богатстве. И тогда слёзы солнца становятся проклятием. Они приносят беду. Смерть. Кровь. Они убивают. Медленно. Жестоко. До конца. Аяври слушал. И не верил. Ну, не то чтобы не верил. Он верил деду. Но — это была старая история. Сказка. Легенда. Такие рассказывали долгими зимними вечерами, когда ветер выл за стенами чума и хотелось слушать что-то тёплое. Что-то, что отвлекало от холода и голода. Но камень... Камень был настоящий. Он был в его руке. Он был тёплый. И он светился. И он был красивый. Такой красивый, что дух захватывало. — Деда, — сказал Аяври. — Но ведь это — просто камень. Красивый. Но — камень. Что он может сделать? Хэглэн посмотрел на него. Долго. Тяжело. — Он может сделать так, — сказал он тихо, — что ты забудешь всё. Забудешь, кто ты. Забудешь, откуда ты. Забудешь, что такое хорошо, а что такое плохо. Он может сделать так, что ты продашь душу. За огненную воду. За блестящие безделушки. За то, что не имеет значения. Он может сделать так, что ты предашь. Себя. Свой род. Свою землю. Своих богов. Всё. Старик замолчал. Потом — взял камень. Протянул внуку. — Спрячь его. Закопай. Брось в реку. Сделай так, чтобы никто никогда его не нашёл. Ни ты. Ни твои дети. Ни твои внуки. Никто. Иначе — беда. Большая беда. На всё стойбище. На весь род. На всех нас. Аяври взял камень. Посмотрел на него. На жёлтый блеск. На игру света. На тепло, которое он чувствовал в ладони. — Хорошо, деда, — сказал он. — Я спрячу. Но он не спрятал. Он вернулся в свой чум. Сел у очага. Достал камень. Смотрел на него. Долго. До самой ночи. И не мог оторвать глаз. Он думал: «Почему деда говорит, что это — беда? Это — красота. Это — чудо. Это — дар солнца. Может быть, это — знак? Может быть, солнце выбрало меня? Может быть, мне суждено что-то большее, чем охота на соболей и жизнь в чуме?» Он не закопал камень. Не бросил в реку. Он спрятал его в укромном месте — в тайнике, под корнями старой лиственницы, недалеко от стойбища. И поклялся никому не говорить. Он думал, что это — его. Только его. Что он — умнее. Что он — сильнее. Что он сможет справиться. Он не знал, что слёзы солнца уже начали свою работу. Что проклятие уже легло на его плечи. Что беда уже идёт. Что она уже близко. Белые люди пришли зимой. Когда тайга спала под снегом, когда реки сковало льдом, когда дни были короткими, а ночи — долгими и холодными. Их было трое. На оленях, запряжённых в нарты. В меховых куртках, с ружьями за плечами. Они приехали с юга, откуда-то из-за больших гор, где, говорили, живут люди с белой кожей и странными обычаями. Они остановились у стойбища. Разбили свой чум — не такой, как у эвенков, а другой, из какой-то плотной ткани, не пропускающей ветер. И начали торговать.