Друзья. Я получил комментарий от одного нашего подписчика на мой пост о реке Жуя. Вот он:
Друзья. Я получил комментарий от одного нашего подписчика на мой пост о реке Жуя. Вот он: «После вас остаются только отвалы, вся земля в шрамах. Уходит рыба, звери. Нельзя гордиться такой работой т.к. не проводится никакой рекультивации земель. Вы посмотрите на гуглкарту, там где была живая река осталась изрытая земля без леса с огромными отвалами. У геологов романтика и поиск п.и.» Давайте разберем с вами эту тему подробнее. Тем более, что мы на ней уже останавливались, помните, я рассказал об Баллаганахе и о том, какая там стала природа после 30 лет отработки. Скажу сразу: я не собираюсь отмахиваться от этого комментария или спорить с фактами. Подписчик абсолютно прав в главном — любой геологический поиск, будь то буровые работы или вскрышные отвалы, — это серьезное вмешательство в природу. Шрамы на земле, уход рыбы и зверя — это реальная цена, которую мы платим за поиск полезных ископаемых. И это больно видеть. Но давайте посмотрим на эту ситуацию не с точки зрения сиюминутной эмоции, а с позиции времени. Я подготовил для вас три фотографии, которые наглядно показывают суть процессов, происходящих на Севере. Фото 1. Первозданная природа Севера. Посмотрите на первый кадр. Это то, что здесь было изначально. Мы находимся в зоне мерзлоты. Это не густая тайга с кедрами и высокими соснами. Здесь растут лишь чахлые лиственницы, которые прирастают буквально на миллиметры в год. Экосистема крайне хрупкая и существует на пределе своих возможностей. Любое колесо от вездехода или бульдозера оставляет здесь след на десятилетия. И это важно понимать, когда мы оцениваем ущерб. Фото 2. 10 лет после отработки. Второй кадр — это отвалы, на которых работы были завершены 10 лет назад. Что мы видим? Это еще не полноценный лес. Это пионерная стадия восстановления. Здесь поднялась поросль березы, ивы, местами встречается молодой подрост лиственницы. Проективное покрытие травостоя еще очень низкое, земля все еще хранит следы вмешательства. Но природа уже начала свою работу. Это не «мертвая пустыня», как может показаться с высоты спутникового снимка, а медленно зарождающаяся жизнь. Фото 3. 30–40 лет после отработки. А теперь третий кадр. Здесь прошло уже 30–40 лет. Посмотрите, как изменился ландшафт. Вырос полноценный лесной массив. Да, он отличается от того, что мы видели на первом фото — это «мозаичный» лес, где березы и лиственницы соседствуют друг с другом. Но это уже сформировавшаяся экосистема, которая выполняет свои функции: задерживает влагу, создает среду обитания для птиц и зверей, стабилизирует грунт. Почему же рекультивация идет так долго? Подписчик пишет, что «никакой рекультивации не проводится». Это не совсем так. Она проводится, но стандартные методы, которые отлично работают в средней полосе России, на Севере буквально «пробуксовывают». Ученые-почвоведы и биологи подтверждают: в условиях криолитозоны вегетационный период длится всего 75–90 суток, а сумма активных температур едва достигает 800–1100°C. Приживаемость саженцев лиственницы здесь составляет всего 35–48%. Для сравнения, в Кузбассе или других регионах с более мягким климатом природа восстанавливается в 5–6 раз быстрее. Там через 10 лет уже шумит густой лес, а у нас через 10 лет — это лишь робкие всходы. Индекс NDVI (показатель густоты растительности) в Якутии через 20 лет после отработки едва дотягивает до 0,12–0,18, тогда как фоновые значения для этих мест — 0,41–0,53. Что в итоге? Я не буду говорить, что мы должны «гордиться» такой работой. Гордиться здесь нечем, потому что цена ошибки в северных условиях слишком высока. Но я хочу, чтобы мы с вами смотрели на эту проблему честно и объемно. Романтика поиска и суровая реальность неразрывны. Мы ищем то, что нужно стране, но мы же и обязаны думать о последствиях. Да, природа здесь восстанавливается десятилетиями. Да, это долгий процесс. Но глядя на третье фото, я вижу, что жизнь побеждает. Это не оправдание, это констатация факта: мы должны быть ответственнее, внедрять более щадящие технологии и запасаться