— Вам плохо? — испуганно засуетилась женщина, собирая листы.
— Вам плохо? — испуганно засуетилась женщина, собирая листы. Рогов тяжело осел. — Дайте сюда. Он лихорадочно перебирал медицинские заключения, и с каждой строчкой его лицо становилось белее халата. — Доктор... Вы будете подписывать? Он сжал челюсти, взял ручку и размашисто вывел на бланке: «Хирургическое вмешательство нецелесообразно. Показана паллиативная терапия». Не ответив на благодарности соцработника, Рогов вышел из палаты. На улице стоял кусачий мороз. Виктор сел в салон своего внедорожника. Телефон завибрировал — звонил Сафонов. — Спасибо, брат, удружил, снял камень с души! Ресторан в силе? — В силе, — выдавил из себя Рогов. Сбросив вызов, он остался в тяжелой тишине салона. Дамбу, которую он выстраивал в своем сознании годами, прорвало. Перед глазами вспыхнули сухие данные из медицинской карты: Мать девочки - Смирнова А.В., инвалидность с детства. Диагноз: Комплекс Эйзенменгера. В копии карты беременной стояла печать: «Риск материнской смертности 100%». А ниже — ее подпись об отказе от аборта. То есть мать этой девочки знала, что умрет, но пошла до конца. А затем перед глазами Рогова всплыл 1988 год. Обшарпанный роддом. Плачет его жена Лена, прижимая к груди крошечный сверток. — Витя, ну как же так? — шептала она. — Скажи, что они ошибаются! — Никто не ошибается. Это синдром Эйзенменгера, —чеканил Виктор. — Три года. Максимум пять - она проведет, задыхаясь от каждого шага. Я работаю! Если я буду приходить домой и слушать, как она задыхается, у меня начнут дрожать руки! Я перестану оперировать, меня вышвырнут из хирургии. Мы сгнием в нищете, понимаешь?! Пиши отказ, государство о ней позаботится. — Я не отдам ее... — Подпишешь, или я уйду прямо сейчас. Пишешь свою девичью фамилию — Смирнова. Моей фамилии там быть не должно. В ту ночь он навсегда убил в себе отца и стал тем самым «хирургическим богом». Лена сломалась, а через пять она спилась и умерла. Виктор резко открыл глаза. Всё сошлось. Мертвая мама девочки из папки была его дочерью Аней. А девочка, умирающая на больничной койке — его единственная родная внучка. И он только что хладнокровно подписал ей смертный приговор, во второй раз расплатившись ребенком за свой успех. — Я всё сделал правильно!!! — закричал он в пустоту салона. Он перевел рычаг передач, и внедорожник выехал на проспект. Впереди ждал ресторан. Впереди ждала Москва, власть и слава. Прошел ровно год. За окном просторной светлой квартиры падал пушистый снег. Виктор стоял у кофемашины. Ровно год назад он сидел во внедорожнике и делал главный выбор в своей жизни. Виктор сделал неспешный глоток горячего кофе. «Да, я всё сделал правильно тогда», — пронеслась в голове мысль. — Деда! — раздался звонкий детский топот. На кухню влетела взлохмаченная девочка в теплой пижаме и с разбегу бросилась Виктору на шею. — Деда, а мы будем завтракать? Я так есть хочу! В этот момент ворот ее пижамы съехал в сторону. На детской груди виднелся ровный, бледнеющий шрам от стернотомии. Виктор крепко обнял ее, вспоминая, как год назад не смог доехать до ресторана. Как его накрыло такой волной вины, что он ударил по тормозам, развернул машину и полетел обратно в клинику. Как угрозами заставил развернуть операционную и десять часов вырывал жизнь внучки у смерти на одних инстинктах. Грянул небывалый скандал. Никакой Москвы не случилось. Сафонов уволил его по статье. Элитную квартиру Виктор продал, чтобы оплатить реабилитацию внучки, а себе купил эту, оформив опекунство. — Моя ты умница, — улыбнулся он. — Садись за стол. Я сырники испек. Теперь он работал простым врачом УЗИ медцентре неподалеку. Он потерял успешный успех и статус небожителя. Бывшие коллеги вычеркнули его из записных книжек. Но сейчас, глядя, как внучка счастливо болтает ногами под столом, Виктор снова улыбнулся. Он действительно всё сделал правильно.