— Твоего тут ничего нет, уматывай! — крикнул муж у роддома. Утром он остолбенел
— Твоего тут ничего нет, уматывай! — крикнул муж у роддома. Утром он остолбенел — Твоего тут ничего нет, уматывай! — Олег не кричал. Он цедил слова сквозь зубы, глядя куда-то поверх моей головы, на серые окна перинатального центра. Я стояла на парковке, прижимая к себе автолюльку. Внутри сопела Алинка — четыре дня жизни, три с половиной килограмма веса и розовый комбинезон, который мы выбирали вместе в «Детском мире» за две недели до родов. Ветер в Нижневартовске в конце октября — это не просто ветер. Это ледяная наждачка, которая сдирает кожу с лица. — Олег, ты о чём? — Я поправила капюшон на люльке. — Какое «уматывай»? Поехали домой, ребёнок замерзнет. Он наконец посмотрел на меня. В глазах не было ярости. Там была какая-то скучная, серая пустота. — Домой — это ко мне. В квартиру, которую мне дед оставил. А ты — к маме в Излучинск. Вещи твои я собрал, в багажнике лежат. Забирай сейчас, или потом на помойке ищи. Он открыл багажник своей «Нивы». Выкинул на асфальт два баула, перевязанных скотчем. Один лопнул, и оттуда вывалился мой старый махровый халат. Синий, с вышитым на кармане зайцем. — Мама права была, — Олег сел за руль. — Слишком ты много на себя брать стала. Командовать вздумала. Всё, Инна. Свободна. Дверь захлопнулась. Мотор взревел, выплюнув облако сизого дыма. «Нива» рванула с места, обдав меня и люльку грязной водно-снеговой кашей. Я осталась стоять между двумя баулами. Алинка внутри люльки завозилась и тихо, по-кошачьи пискнула. Мир не перевернулся. Не было звенящей тишины или чувства, что земля уходит из-под ног. Была просто очень холодная парковка и понимание, что у меня в кармане телефон с пятью процентами зарядки, а в сумке — пачка подгузников и триста рублей наличными. Я не стала плакать. Сметчики вообще редко плачут над объектами, которые пошли «вразнос». Мы обычно берем карандаш и начинаем считать убытки. До Излучинска на такси — рублей семьсот. У меня триста. Мама не возьмет трубку, она на смене в котельной, там связь не ловит. Я подошла к скамейке у входа в роддом. Поставила люльку. Достала телефон. Четыре процента. Первый звонок — Олегу. «Абонент временно недоступен». Второй звонок — свекрови, Антонине Ивановне. — Да, Инна, — голос у неё был бодрый, почти торжественный. — Олег тебе всё сказал? Мы так решили. Квартира его по закону, наследство. Ты там никто. А внучку мы не бросим, привози, когда обустроишься. В Излучинске воздух чище, для развития полезно. — Антонина Ивановна, я на улице. С ребёнком. Вы понимаете, что делаете? — Не надо драматизировать. Молодая, здоровая, дойдешь до вокзала. Всё, у меня пироги в духовке. Экран погас. Один процент. Телефон мигнул и превратился в бесполезный кусок пластика. Я посмотрела на баулы. На халат с зайцем. На Алинку. Она спала. В голове зашевелились цифры. Квартира на улице Ленина. Двушка. Пятьдесят четыре квадрата. В 2021 году это была «убитая» хрущевка с плесенью на потолке и текущими трубами. Дед Олега не делал там ремонт с Олимпиады-80. Когда мы поженились, там даже розеток живых не было — одна на кухне, и та искрила. Олег тогда работал охранником в «Монетке». Получал тридцать тысяч. Я — ведущий инженер в Управлении капитального строительства. — Инка, продавать надо, — ныл он, глядя на облезлые обои. — Тут жить нельзя. — Не надо продавать, — сказала я тогда. — Центр города. Сделаем конфетку. И мы сделали. Точнее, делала я. Олег только мусор выносил и иногда обои мазал клеем, постоянно ворча, что «и так сойдет»...читать продолжение