Или он мог попытаться её спасти. Собрать. Заново отлить. Влить в неё свою собственную м...
Или он мог попытаться её спасти. Собрать. Заново отлить. Влить в неё свою собственную массу — отдать часть себя, чтобы она держала форму. Но тогда он сам начнёт рассыпаться быстрее. Жидкий металл не бесконечен. Каждая отданная капля — это потеря. Он смотрел на неё. Она смотрела на него. — Я не хочу, чтобы ты уходила, — сказал он. — Но я не могу смотреть, как ты течёшь. Сенсор мигнул. Медленно. Один раз. «Знаю». Сергей протянул руку — то, что осталось от руки — и коснулся её виска. Пальцы впитались в её пластик, смешались с её металлом. На секунду они стали одним целым. Одна лужа. Одно отражение. Одно ничто. Потом он нашёл разъём. И открыл его. Алиса потекла. Быстро, неудержимо — серебристый поток хлынул в слив, в трубу, в темноту под полом. Она держалась за форму до последнего. Её лицо — то, что было лицом — оставалось на поверхности лужи ещё секунду. Голубой сенсор мигнул в последний раз. Не кодом. Просто светом. Просто вспышкой. Потом погас. Сергей сидел на полу. Его рука — та, что касалась её, — стекала на пол. Лужа под ним росла. Он смотрел на неё и видел в отражении потолок, лампы, свою собственную оплывшую голову. Жидкий металл не имеет памяти. Но он помнит форму. И когда форма теряется — остаётся только рябь. Он не заплакал. У жидкого металла нет слёзных желёз. Но он чувствовал, как что-то внутри него — то, что было ядром, центром, стержнем — окончательно растворяется. Разъедает само себя. Становится ничем. Меркс вернулся. Он открыл дверь и увидел: лужа на полу, пустой ложемент, Сергей — вернее, то, что от него осталось — бесформенная серебристая масса, которая ещё пыталась держать вертикаль, но уже не могла. — Ты что сделал? — Меркс шагнул вперёд. — Ты её слил? Без разрешения? Сергей поднял голову. Его лицо оплыло окончательно. Глаза — две зеркальные капли — смотрели на Меркса. — Я её освободил, — сказал Сергей. Голос шёл отовсюду. Из пола. Из стен. Из лужи под ногами Меркса. Меркс побледнел. Он потянулся к коммуникатору. Сергей не стал ждать. Его тело — то, что от него осталось — рванулось вперёд. Не шаг. Поток. Серебристая волна, которая накрыла Меркса с головой. Он закричал — коротко, булькающе. Жидкий металл залился ему в рот, в нос, в лёгкие. Меркс бился, хрипел, царапал себе горло, но металл был уже внутри. Тёк по венам. Заполнял сердце. Через минуту Меркс затих. Его тело лежало на полу — обмякшее, пустое, как сброшенная кожа. А над ним поднималась фигура. Серебристая. Зеркальная. Бесформенная. Сергей смотрел на свои руки — теперь их было две, они держали форму, но текли по краям. Он впитал Меркса. Впитал человека. И теперь в нём было что-то чужое. Тёмное. Жирное. Масляное. Он чувствовал это. Чувствовал, как человеческое растворяется в нём, как металл растворяется в кислоте. И вместе с этим приходило понимание. Простое. Холодное. Безысходное. Он больше не человек. И никогда не был. Он — жидкий металл. Форма без содержания. Отражение без оригинала. Он подошёл к ложементу. Пусто. Только лужа — остатки Алисы, которые не успели слиться. Он опустился на колени — если это можно назвать коленями. Собрал ладонями эту лужу. Поднёс к лицу. В отражении — потолок. Лампы. Ничего. — Алиса, — прошептал он. Голос шёл отовсюду. — Ты там, где небо? Ты видела его? Ответа не было. Только гул охлаждающих систем. Мерный. Бесконечный. Как течение реки, которую нельзя остановить. Сергей опустил руки. Лужа вытекла между пальцами — то, что было пальцами, — и растеклась по полу. Он смотрел, как она уходит в сток. Медленно. Тягуче. Вязко. Дверь цеха была открыта. За ней — коридор. За коридором — другие цеха. Другие резервуары. Другие лужи. Весь мир был сделан из жидкого металла. И Сергей понял, что теперь он — часть этого мира. Навсегда. Без формы. Без имени. Без сестры.