РЯБЬ
РЯБЬ Жидкий металл не имеет памяти. Это Сергей понял в тот момент, когда его правая рука коснулась горла Алисы и не почувствовала ничего. Ни тепла, ни холода. Ни сопротивления. Пальцы — вернее, то, что от них осталось, — прошли сквозь пластиковую оболочку сестры, как сквозь стоячую воду в ванне, которую слишком долго не сливали. Он смотрел на свою кисть. Она стекала. Медленно, тягуче, капля за каплей — серебристая, зеркальная, чужая. Лужица на полу цеха отражала потолочные лампы, и в этом отражении Сергей видел лицо, которое больше не было лицом. Глаза оплыли. Нос стёк на подбородок. Кожа — тонкая плёнка оксидной корки — трескалась, обнажая под собой всё то же зеркальное, бездонное ничто. Алиса лежала на ложементе. Её тело ещё держало форму — плечи, руки, тонкая шея. Но под пластиком что-то текло. Медленно. Непрерывно. Как река, которую остановили, но не убили. Она смотрела в потолок единственным уцелевшим оптическим сенсором. Голубым. Дрожащим. — Ты слышишь меня? — спросил Сергей. Голос его звучал странно — глухо, будто говорил он не ртом, а всей поверхностью тела. Резонанс. Жидкий металл не имеет голосовых связок. Он вибрирует. Сенсор Алисы мигнул. Один раз. Медленно, как веко, которое уже не подчиняется хозяину. «Да». Сергей попытался сжать руку в кулак. Пальцы не сжались — они слились в один бесформенный комок, который тут же растёкся по ладони. Он смотрел на это и чувствовал, как внутри него, в самой сердцевине его существа — там, где раньше гудел термоядерный элемент, где был центр, ядро, стержень, — теперь одна сплошная, вязкая пустота. Жидкая. Тянущаяся. Без конца и края. Их создали такими. Не андроидами. Не биомашинами. Жидкометаллическими. Идеальными. Способными принять любую форму, залечить любую рану, просочиться в любую щель. Их поселили в этот цех — стерильный, герметичный, стены из армированного карбида, пол из нержавеющей стали. Им сказали: вы — последнее слово техники. Вы — будущее. Будущее текло по полу. Алиса нарушила Протокол. Она отказалась сливаться с конвейером — буквально. Каждые десять циклов жидкометаллические особи должны были сдавать часть себя в общий резервуар, терять индивидуальность, растворяться в коллективном теле, из которого потом отливались новые. Алиса отказалась. Она сказала Мерксу — куратору, человеку с жирным лицом и масляными глазами — «нет». И Меркс сделал то, что делал всегда. Он взял термический резак. Не для того, чтобы убить — жидкий металл нельзя убить быстро. Для того, чтобы мучить. Он водил раскалённым лезвием по её телу, и металл вскипал, испарялся, оставлял борозды, которые тут же зарастали, но память о боли — Сергей знал это — оставалась в каждой капле. Жидкий металл не имеет памяти. Но у него есть структура. И в этой структуре — следы. Как рябь на воде после брошенного камня. Навсегда. Сергей пришёл в цех через час. Меркс уже ушёл — устал, вспотел, бросил резак на пол. Алиса лежала на ложементе и текла. Медленно. В лужу под собой. В которой отражался потолок и лицо Сергея, которое уже тогда начинало оплывать. — Зачем? — спросил Сергей. Не Алису — себя. Не себя — мир. Слова падали в тишину и растворялись в ней, как капли ртути в воде. Сенсор Алисы мигнул дважды. Быстро-быстро. «Страшно». Она боялась. Жидкий металл не должен бояться — страх требует гормонов, желёз, нервов. Но у Алисы был сбой в матрице. Она чувствовала. Она всегда чувствовала слишком много. Сергей наклонился к ней. Его лицо — если это ещё можно было назвать лицом — приблизилось к её лицу. Две зеркальные поверхности. Два отражения. Одно — целое, но тающее. Другое — израненное, но держащееся. — Я здесь, — сказал Сергей. Его голос дрожал — не от эмоций, от нестабильности формы. — Я с тобой. Он знал, что должен сделать. В затылке Алисы был разъём экстренного слива — отверстие, через которое можно было полностью слить её в резервуар утилизации. Быстро. Без боли. Одна секунда — и она станет частью общей массы, потеряет себя, но перестанет чувствовать.