Сергей смотрел в эту пустую, безглазую морду. Ему казалось, что он видит не существо, а...
Сергей смотрел в эту пустую, безглазую морду. Ему казалось, что он видит не существо, а инструмент. Чей-то бесконечно давний, забытый замысел, который вышел из-под контроля, пережив своих создателей. Тварь поднесла свой язык к его лицу. Капли слюны упали на стекло шлема и в ту же секунду прожгли его насквозь. Кислота. Жидкость, выделяемая её ртом, растворяла материал. Сергей закричал, когда первые капли коснулись щеки. Кожа вскипела, побелела, начала отслаиваться кусками. Он дёргался, пытаясь сбросить её, но лапа, лежащая на груди, была неподвижной, как скала. Существо опустило голову ещё ниже. Из его пустых глазниц начала сочиться та же самая жидкость, что капала из пасти. Она залила лицо Сергея, проникая в ноздри, в рот, заливая горло. Он перестал видеть. Мир исчез, смытый едкой, слепящей тьмой. Он чувствовал, как его собственная кожа растворяется, превращаясь в ту же самую липкую, вязкую массу, которой покрыто тело чудовища. Внутренности начали вытекать наружу. Он не мог дышать, но лёгкие всё ещё сокращались, выдавливая из себя булькающую, кровавую пену. В последней, угасающей вспышке сознания, он услышал, как тварь заговорила. Из её искривлённых, чёрных зубов вырывались не слова — вибрации, которые складывались в предложения внутри его умирающего мозга. — Ты был наверху. Ты тёплый. Ты — новый слой. Я ждала. Теперь я сяду в тебя. Она перестала рыть песок. Она вошла. Её тело, жидкое и податливое, начало перетекать в него через разъеденную, размозжённую грудную клетку. Сухожилия вплетались в его позвоночник, череп заполнял его череп, вытесняя мозг, заменяя его холодной, серой массой. Сергей перестал быть человеком. Он перестал быть телом. Он стал оболочкой. Прошло несколько часов. Солнце над пустошью зашло, и на его место выползла чёрная, беззвёздная ночь. В бледном, почти неживом свете далёкой туманности, по песку ползла новая тварь. Она была выше, шире, с вытянутой, треснувшей головой. В её пустых глазницах, в тех местах, где когда-то были зрачки Сергея, зажглись два тусклых, мутных огонька — угли, тлеющие на дне черепа. Из её рта, разорванного в кровавую маску, капала слюна, смешанная с кусочками человеческой плоти. Она остановилась у края той самой ямы, которую копала раньше. Песок на дне зашевелился. И оттуда, из глубины, показались десятки пальцев. Тонкие, переломанные, с ободранной кожей. Они тянулись вверх, к ней, умоляя о спасении. Тварь — уже не та, что была раньше, не та, что была Сергеем, а нечто третье, гибридное — наклонилась. И, широко, до хруста челюстей, раскрыв пасть, начала глотать. Один за другим, пальцы, кисти, локти — она втягивала их в себя, перемалывая кости, превращая их в ту самую костяную пыль, которая вечно кружится над этой долиной. Тела, которые она забирала, были телами её предыдущих хозяев. Она поглощала их снова и снова, переваривая собственное прошлое, чтобы оставаться голодной, чтобы никогда не насытиться. Когда последний кусок плоти исчез в её бездонной глотке, она подняла голову. В тусклых углях глаз застыло выражение, невозможное для чужого разума — тоска. Бесконечная, пустая, всепоглощающая тоска по моменту, когда её ещё не существовало. Она повернулась и, оставляя за собой кровавые, размазанные следы, поползла дальше, на север, где вдали маячили чёрные шпили мёртвого города. Там, среди развалин, её ждали новые слои. Тёплые, влажные, ещё не тронутые. И она продолжала свой бесконечный, чудовищный сбор, чтобы однажды, превратив всю планету в единую, шевелящуюся массу, наконец-то успокоиться, впав в чёрный, беззвучный сон, который будет длиться так же вечно, как её неутолимый, слепой, безымянный голод.