ВАРВАРИНА ЗЕМЛЯ
ВАРВАРИНА ЗЕМЛЯ Анна проснулась от того, что в окно кто-то дышал. Не ветер — ветер шуршит, шелестит, пробует раму на скрип. Это было дыхание: влажное, тяжёлое, с хрипом на выдохе, и стекло запотевало изнутри, покрывалось мутной испариной, стекало каплями на подоконник. Она лежала, вжавшись в матрас, подтянув колени к груди, и не могла пошевелиться. Простыня под ней взмокла. В горле — сухо, язык прилип к нёбу. Андрей спал в соседней комнате, и его сонное дыхание доносилось сквозь стену — ровное, тихое, живое. Только оно и держало её на поверхности. За окном дышало. Долго. До самого рассвета. Переезд в село был ошибкой. Она знала это уже тогда, когда грузчики выгружали коробки у покосившегося дома, крыша которого просела, как спина старика, а из подвала тянуло сыростью и чем-то сладковатым, приторным. Но выбора не было. После того как муж исчез — не умер, не ушёл, именно исчез, растворился между утром и вечером одного дня, — деньги кончились быстро. Казино, долги, коллекторы, звонки по ночам, угрозы, написанные на стенах подъезда. Продать квартиру удалось чудом, за полцены, покупатель не задавал вопросов. Этот дом на краю кладбища стоил копейки. Теперь Анна понимала почему. Кладбище начиналось сразу за огородом. Не за забором — забора не было, только кривой штакетник, поваленный местами, гнилой. Могилы стояли плотно, кресты торчали из земли, как рёбра, иные — покосившиеся, вросшие, обвитые сухой травой. Ночью оттуда тянуло холодом, не сырым, не зимним, а другим — костным, глубоким, будто земля выдыхала то, что в неё закопали. Анна завешивала окна тряпками. Не помогало. Тряпки не спасали от дыхания. Оно проходило сквозь ткань, сквозь стекло, сквозь стены, ложилось на лицо, и она просыпалась от того, что нечем дышать. Андрей начал худеть. Не жаловался, не плакал — просто таял, как свеча. Кожа на его лице натянулась, под глазами пролегли синие тени, и он перестал выходить во двор. Играл в комнате, тихо, у окна, и иногда замирал, глядя на кладбище, и тогда зрачки его расширялись, заливая радужку чернотой. Анна спрашивала, что он видит. Он не отвечал. Только отворачивался. Соседка пришла на третий день. Старая, ссохшаяся, как сушёный гриб, в платке, пропитанном запахом ладана и пыли. Звали её Зинаида. Она вошла без стука, перекрестилась на угол, где не было икон, и села на табурет, не спрашивая разрешения. Смотрела долго, изучающе, потом сказала: — К Варваре ходишь? — Кто такая Варвара? Зинаида усмехнулась — без губ, одними морщинами. — А ты сходи. Могилка её в дальнем углу, у самой ограды. Заброшенная. Никто не ходит. А она ждёт. Анна не поверила. Но ночью снова проснулась от дыхания — на этот раз оно было ближе, прижалось к стеклу, и по нему, по стеклу, поползли трещины, тонкие, как паутина. Андрей закричал во сне. Она вскочила, бросилась к нему, но сын уже проснулся, сидел на кровати, смотрел в окно, и в глазах его стоял ужас — не детский, не временный, а взрослый, застывший, как воск. Утром Анна пошла на кладбище. Могилу нашла быстро — земля вокруг неё была вытоптана, хотя Зинаида говорила, что сюда никто не ходит. Холмик просел, крест сгнил и повалился, табличка с именем стёрлась, только буква «В» ещё читалась — глубокая, вырезанная, чёрная. Анна принесла воды, тряпку, вырвала траву, поправила холмик. Руки дрожали. Пальцы мёрзли, хотя солнце жарило. Она села на землю, рядом с могилой, и заговорила. О муже. О долгах. О том, что не знает, как жить дальше. О том, что боится за сына. Слова выходили легко, будто кто-то вынимал их из неё — по одному, аккуратно, без боли. Она проговорила до вечера. Уходила — и чувствовала спиной, что её провожают. Не глазами — чем-то другим. Тёплым. Благодарным. В ту ночь она не проснулась от дыхания. Ей приснилась Варвара. Молодая — лет тридцати, не больше, — в платье с выцветшими цветами, с косой, перекинутой через плечо. Лицо доброе, усталое, с трещинками у губ. Она сидела на краю кровати, и матрас под ней не прогибался — она ничего не весила.