ПОСЛЕДНИЙ ЗВОНОК
ПОСЛЕДНИЙ ЗВОНОК Крыша была плоская, засыпанная мелким гравием, с торчащими антеннами и ржавыми коробами вентиляции, и над ней висело небо Москвы — низкое, оранжевое от городских огней, без единой звезды. Ветер тащил холод, пробирался под куртку, забивался в рукава, и Вероника жмурилась, вжималась в Алексея, смеялась, когда он накидывал ей на плечи свою шапку. Четырнадцатое февраля приближалось, до него оставалось меньше часа, и они забрались сюда, чтобы встретить его первыми, вдвоём, над городом, среди антенн и проводов. Он держал её за руку. Пальцы у неё были холодные, тонкие, и она сжимала его крепко, будто боялась, что он уйдёт. Она говорила о чём-то мелком — о завтрашнем ужине, о подарке, который он якобы спрятал, о том, что он, наверное, забыл про праздник, — и он улыбался, кивал, смотрел на неё, на её волосы, выбившиеся из-под его шапки, на её глаза, блестящие в свете города. Телефон зазвонил в 0:51. Алексей вздрогнул, вибрация пошла по карману куртки, резкая, настойчивая, и он достал аппарат. Экран светился, высвечивал имя: «Вероника». Он посмотрел на неё. Она стояла рядом, рука в руке, смотрела на него, улыбалась. — Это ты? — спросил он, поднося трубку к уху. — Это я, — ответила Вероника в трубке. Голос её, интонации её, дыхание её — с лёгкой хрипотцой, как всегда, когда она мёрзла. Он посмотрел на неё, на ту, что стояла рядом. Она отшутилась, пожала плечами, мол, глюк, может, оператор, может, вирус, улыбнулась, дёрнула его за рукав — мол, положи трубку, ну. Он не положил. Он слушал. В трубке дышали. Ровно. Тихо. И в этом дыхании — он чувствовал это спиной, затылком — было что-то не то. Что-то чужое. Что-то, чего не было в дыхании девушки, стоящей рядом. — Лёш, — сказала Вероника в трубке. — Ты меня слышишь? — Слышу. — Хорошо. — Пауза. — Ты только не оборачивайся. Пожалуйста. Он обернулся. Не потому, что хотел, — потому что тело сделало это само. Вероника, та, что стояла рядом, повернулась к нему в тот же миг. Или он повернулся к ней. Или они оба повернулись друг к другу. Она сделала шаг, один, маленький, к нему. Или от него. И под её ногой — гравий, ровный, сухой, обычный — что-то сместилось. Камешек. Пыль. Она оступилась. Не споткнулась — именно оступилась, как оступаются во сне, когда пол уходит из-под ног. Она посмотрела на него, глаза широкие, рот открыт, рука — та, что держала его руку, — разжалась. И она ушла. Назад. В пустоту. За край. Он не успел. Он рванулся, но пальцы схватили воздух, пустоту, край, гравий, пыль. Он упал на живот, свесился, посмотрел вниз, и там, в темноте, в провале между домом и асфальтом, ничего не было видно. Только глухой, далёкий, окончательный звук. Один. Как хлопок. Как удар. Как точка. Телефон в его руке — он всё ещё держал его, всё ещё прижимал к уху — заговорил снова. Вероника. Её голос. — Ты меня не слушал, — сказала она. Спокойно. Ровно. — Ты никогда меня не слушал. — Вероника... — выдавил он. Горло сжало, слова выходили рваные, мокрые. — Вероника, ты... — Ты изменял, — сказала она. Голос стал жёстче. Холоднее. — Я знаю. Я всегда знала. Поэтому я ушла от тебя. Ты понял? Я ушла. Сама. — Ты упала, — прошептал он. — Ты упала, я видел, ты... — Я ушла, — повторила она. — Ты не увидишь меня больше. Никогда. Гудки. Длинные. Ровные. Пустые. Он смотрел на экран. «Вызов завершён». Он нажал сброс, набрал снова. «Абонент недоступен». Он набрал ещё. Ещё. Ещё. Экран мигал, пальцы скользили, и он поднялся, шатаясь, пошёл к выходу с крыши, вниз, по лестнице, через пролёты, через этажи, через двери, и в голове — только одно: она жива, она жива, она просто ушла, она звонила, она говорила, она жива. Он выбежал на улицу. Двор. Фонари. Машины. И она. На асфальте. Раскинутая. Тихая. Голова под неправильным углом, волосы разметались, его шапка рядом, на камнях, мокрая. Телефон в её руке. Разбитый. Экран — трещины, паутина, чернота. Он подошёл, опустился на колени, протянул руку — к её лицу, к её щеке, к её глазам. И она открыла их. Медленно. Мёртвые. Пустые. Без зрачков. Без