забрал».
забрал». Кто — «он», никто не уточнял. Но я знал. И тётя Юля знала. Она ходила на кладбище каждый день. Каждый. Даже в дождь, даже зимой, когда снег по пояс. Я видел её один раз, в августе, когда приезжал к бабушке. Она сидела на Ромкиной могиле — маленькой, с деревянным крестом, с фотографией, где он смеётся, — и гладила холмик рукой. Не плакала. Просто гладила. И что-то шептала. Я не слышал что. Я не подошёл. А потом я узнал, что она ходила не только на могилу. Она ходила на речку. Каждый вечер. Садилась на обрыв, там, где он прыгнул, и смотрела в воду. Ждала. Чего ждала — не говорила. Но однажды, уже осенью, она сказала бабушке — та потом пересказала моей маме, а мама мне, шёпотом, на кухне, ночью: — Я его видела. Того старика. Он стоял на том берегу. В плаще. И смотрел на меня. Я крикнула ему: «Зачем ты его забрал?» А он сказал: «Я предупреждал». Больше она на речку не ходила. Я до сих пор не знаю, что это было. Может, сумасшедший старик, каких много. Может, совпадение — Ромка полез в воду, где нельзя, и утонул, как тонут десятки детей каждое лето. Может, я просто запомнил не так, додумал, достроил. Но я помню его руки. Мокрые. С каплями. Хотя вокруг была сушь, ни дождя, ни росы. И я помню, что он сказал тогда, за год до того, как это случилось. Не «осторожнее». Не «здесь опасно». А «нельзя тебе на реку». Как приговор. Как будто он уже знал. Я больше не езжу в Сосновку. Бабушка умерла в 2018-м, дом продали. Но иногда, когда я прохожу мимо какой-нибудь реки — любой, даже городской, даже канала, — я чувствую, как у меня холодеет затылок. И мне кажется, что если я обернусь, то увижу на том берегу низкую серую фигуру. Я не оборачиваюсь. Я иду дальше. Но я знаю: он там. Ждёт. Предупреждает. Забирает. Он всегда предупреждает. Только никто не слушает. --- Записано со слов А. Морозова, 2023 г. Имена изменены, кроме Ромки — его мать разрешила оставить.