НЕЛЬЗЯ ТЕБЕ НА РЕКУ
НЕЛЬЗЯ ТЕБЕ НА РЕКУ Это было лето 2009 года. Я тогда гостил у бабушки в деревне Сосновка — это в Тверской области, если ехать от Торжка на север, потом ещё километров двадцать по грунтовке, и всё, дальше только лес и река. Мне было двенадцать. Ромке — десять. Он был соседский, жил через два дома, и мы с ним целыми днями пропадали на речке. Речка называлась Синичка — узкая, быстрая, с холодной тёмной водой и обрывистым берегом, заросшим ольхой и малиной. Местные там купались, рыбачили, но бабушка всегда говорила: «На Синичке не ныряйте, там дно ямами». Мы ныряли. Конечно, ныряли. В тот день — я точно помню, это было 14 июля, вторник, потому что бабушка ходила на почту за пенсией и вернулась злая, что не принесли, — мы были на речке втроём: я, Ромка и его двоюродная сестра Ксюша, она приехала на неделю из Москвы. День был жаркий, душный, даже стрекозы не летали, сидели на камышах, как приклеенные. Вода казалась тёплой только сверху, а под ней — ледяная, живая, тянула за ноги. Мы ныряли с обрыва. Ромка — он был мелкий, шустрый, с выгоревшими до белизны волосами — залез на самый край, там, где корни торчат из земли, как пальцы, и прыгнул «солдатиком». Вынырнул, отфыркиваясь, засмеялся. Потом нырнул ещё раз. И ещё. А потом я увидел, что на берегу, метрах в десяти от нас, стоит человек. Он вышел из кустов — не раздвинул ветки, не затрещал, а просто оказался там, будто стоял всё время, а мы не замечали. Низкий, сухой, как жердь, в сером плаще — длинном, до колен, не по погоде, не по сезону. Лицо серое, в глубоких морщинах, как печёное яблоко. Волосы седые, длинные, прилипли к черепу, будто он только что из воды. Глаза — я не разглядел. Помню только, что они были светлые, почти белые, как варёные. Ксюша его тоже увидела. Замерла. Мы все замерли. Он подошёл к Ромке. Не быстро — медленно, шаркая, но как-то так, что Ромка не успел отступить. Старик взял его за голову. Двумя руками. Мокрыми, я видел, как с пальцев капало. И сказал — тихо, но я услышал, хотя стоял далеко: — Нельзя тебе на реку. Будь осторожен. Голос был не стариковский. Не скрипучий. Гладкий, ровный, как вода на плёсе. Он не спрашивал, не предупреждал — он сообщал. Как факт. Потом он отпустил Ромку. Повернулся. И ушёл обратно в кусты. Я смотрел ему вслед — плащ мелькнул между ветками и пропал. Ни треска, ни шороха. Как будто его и не было. Мы сидели на берегу, мокрые, дрожали. Ромка — он побледнел, губы синие, — сказал: «Это кто?» Ксюша сказала: «Не знаю. Дедушка какой-то». Я сказал: «Пошли домой». Мы оделись и ушли. Больше в тот день на речку не ходили. Вечером я рассказал бабушке. Она выслушала, поджала губы, сказала: «Мало ли кто ходит. Может, рыбак. Может, грибник». И перекрестилась. Я заметил. Она перекрестилась, хотя обычно при мне этого не делала. Ромка после этого на речку не ходил. Вообще. Ни разу за то лето. Его мать, тётя Юля — она работала в сельпо, полная, громкая, с вечным платком на голове, — сначала смеялась: «Напугали ребёнка». Потом, когда Ромка отказался идти на речку в августе, когда все пошли, — нахмурилась. Спросила у меня: «Что там было?» Я рассказал. Она долго молчала. Потом сказала: «Старик в сером, говоришь? Седой?» Я кивнул. Она больше ничего не спросила. Забрала Ромку и ушла. А через год, в июле 2010-го, Ромка утонул. Я был в городе, у родителей. Мне позвонила бабушка — голос чужой, сухой. Сказала: «Ромка. На Синичке. Утонул». Я не поверил. Я сказал: «Он же не ходил туда». Бабушка сказала: «Ходил. С мальчишками. Приезжими, из города. Они его уговорили». Подробности я узнал потом, от Ксюши. Она приехала на похороны. Рассказала: Ромка пошёл на речку с двумя пацанами, которых не знал, — они приехали к кому-то в деревню на лето. Купались на том же месте, с обрыва. Ромка прыгнул — и не вынырнул. Пацаны сначала смеялись, думали, он шутит. Потом ныряли за ним. Потом побежали за взрослыми. Тело нашли только к вечеру, ниже по течению, в яме под корягой. Водолазы сказали: «Затянуло». Местные сказали другое. Местные сказали: «Он его