ТЫ СЛЫШИШЬ ЭТО ТОЖЕ?
ТЫ СЛЫШИШЬ ЭТО ТОЖЕ? Денис и Лариса сидели в маленькой комнате с белыми стенами и без окон. Между ними — стол из матового стекла, на столе — два стакана с водой. Больше ничего. Дверь закрыта. Снаружи — ничего. Просто бесконечный коридор, который они прошли двадцать минут назад, но который теперь казался вымыслом. — Ты слышишь? — спросил Денис. Лариса кивнула. Медленно. Не потому что боялась, а потому что резкие движения казались кощунством. Звук шёл отовсюду. Не из стен, не из потолка, не из пола. Он был внутри головы. Тихий, ритмичный, как пульс, который не совпадал с сердцебиением. Чужая частота. — Это не галлюцинация, — сказала Лариса. — Слишком чисто. Денис сжал стакан. Вода дрогнула. Ровные круги разошлись от центра, коснулись стеклянных краёв и вернулись обратно. Идеальная физика. Слишком идеальная. Они познакомились три дня назад. В клинике, куда оба пришли добровольно. Новая программа нейрокоррекции. Восстановление утраченных воспоминаний через имплант. Денис потерял два года жизни после аварии. Лариса — пять лет после болезни. Обещали вернуть всё. Бесплатно. Безопасно. Революция в неврологии. Первые сутки прошли нормально. Сны стали ярче, воспоминания — объёмнее. На вторые сутки появился звук. На третьи — голос. — Это не твой голос, — сказал Денис, глядя Ларисе в глаза. — Я знаю. И не твой. Голос говорил одно слово. Повторял его с равными интервалами. Слово было бессмысленным: «Айрис». Не имя, не название. Просто набор звуков, который вгрызался в кору головного мозга и оставлял там след, как кислота на фотобумаге. Денис встал. Прошёлся по комнате. Четыре шага в длину. Три в ширину. Стены не отражали звук шагов. Они его поглощали. В комнате не было эха. Совсем. Как в безэховой камере. — Мы не выходили из клиники, — сказал он. — Мы вообще не помним, как сюда попали, — ответила Лариса. Он остановился. Она права. Последнее чёткое воспоминание — белый коридор, медсестра с планшетом, улыбка. Потом — темнота. Потом — эта комната. Никаких дверей. Никаких переходов. Просто щелчок, и они уже здесь. — Имплант, — сказала Лариса. — Он пишет. Он не просто восстанавливает. Он записывает поверх. Она коснулась затылка. Под кожей, у основания черепа, прощупывалась тонкая пластина. Тёплая. Живая. Она пульсировала в такт чужому ритму. — Если он пишет поверх, значит, исходных данных нет, — сказал Денис. — Мы не восстанавливаем память. Мы её теряем. — Нет. Мы получаем чужую. Звук усилился. Теперь он шёл волнами. Каждая волна приносила образ. Не воспоминание. Вспышку. Комната, которой они не видели: длинный зал с сотнями кресел, в креслах — люди, головы опутаны проводами. Все смотрят в одну точку. Там, в центре зала, — огромный экран. На экране — лицо. Женское. Молодое. Глаза закрыты. Губы шевелятся. Произносят: «Айрис». Видение оборвалось. Денис стоял на коленях. Лариса держалась за стол. Вода в стаканах застыла. Не замёрзла. Просто перестала двигаться. Молекулы замерли в идеальном порядке. — Это не нейрокоррекция, — сказала Лариса. — Это сборка. Они собирают нас заново. По чужому шаблону. — Кто они? — Те, кто был до нас. Голос изменился. Теперь он звучал не внутри. Он звучал вместо них. Денис открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвалось только: «Айрис». Лариса повторила. Синхронно. Против воли. Их голосовые связки сократились без команды мозга. Чужой импульс прошёл по нервным окончаниям, как ток по проводам. — Нас больше нет, — прошептала Лариса. Её губы двигались, но звук шёл ровный, без эмоций. — Мы есть, — ответил Денис. — Но не мы. Они замолчали. Комната стала меньше. Стены приблизились на сантиметр. Или на два. Незаметно. Но необратимо. Воздух стал плотнее. Каждый вдох требовал усилия. — Что если это не комната? — спросила Лариса. — А что? — Что если это мы? Наше сознание. Сжатое до размеров коробки. И стены — это границы того, что от нас осталось.