НОЧНАЯ СМЕНА НА ВОДОКАЧКЕ
НОЧНАЯ СМЕНА НА ВОДОКАЧКЕ Оля пришла на смену в двадцать три. Рита уже сидела в операторской, разложив на пульте бумажные распечатки. Датчики показывали норму — давление, расход, уровень. Всё зелёное, всё ровное. — Смотри сюда, — Рита ткнула пальцем в график. — Три часа ночи. Расход подскакивает вдвое. Каждую ночь. — Износ? — спросила Оля. — Я вскрывала трубу. Внутри сухо. Оля села рядом. За окном тянулись трубы — толстые, ржавые, уходящие в землю и выныривающие в других цехах. Водокачка работала с шестидесятых, воду качала из подземного горизонта на глубине восьмидесяти метров. — И куда она девается? — спросила Оля. — Вот, — Рита развернула вторую распечатку. — Состав. Ночью в воде появляется то, чего днём нет. Микрочастицы. Органические. Не бактерии — крупнее. — Планктон? — В артезианской скважине? — Рита посмотрела на неё. — Восемьдесят метров глины сверху. Ничего живого там быть не может. В цеху гулко ударило. Насос номер четыре дёрнулся и заглох. Оля вскочила, схватила фонарь, побежала вниз по лестнице. Рита за ней, отставая на шаг. В машинном зале было тихо. Остальные насосы работали, ровно, монотонно. Четвёртый стоял мёртвый. Оля подошла к нему, положила ладонь на корпус. Тёплый. Слишком тёплый — металл остывал медленно, а этот был как печка. — Он не перегорел, — сказала Оля. — Он сам встал. Рита наклонилась к смотровому люку на всасывающем патрубке. Открутила болты. Приподняла крышку на палец. Оттуда пошло тёплое дыхание — влажное, частое. Как изо рта. — Оля, — тихо сказала Рита. — Иди сюда. Оля посветила внутрь. В темноте трубы, в полуметре от люка, угадывалось что-то плотное. Оно медленно шевелилось. Не вода — вода так не двигается. Плёнка на поверхности была слишком толстой, слишком гладкой, и она дышала. — Оно пришло по трубе, — сказала Рита. — Снизу. — С восьмидесяти метров? — Оно не снизу, — Рита отступила на шаг. — Оно из воды. Оно и есть вода. В этот момент насос номер три дёрнулся и встал. Через секунду — номер два. Оля обернулась. Все насосы глохли один за другим, по очереди, будто кто-то шёл вдоль ряда и выдёргивал шнуры. — Рита, — Оля смотрела на манометр. — Давление растёт. Стрелка шла вверх. Медленно, уверенно, за красную черту. Трубы загудели. В стыках, в сварных швах, начала проступать влага — не текла, а именно проступала, как пот на коже. — Оно поднимается, — сказала Рита. — По всему стояку. Из смотрового люка, который Рита оставила приоткрытым, выдвинулось. Медленно. Без плеска. Плёнка, густая, как желе, вылезла через щель, растеклась по полу и остановилась. В ней, внутри, угадывались очертания ладоней. Много. Прижатых к поверхности изнутри. — Оно нас видит, — сказала Оля. — Оно нас пьёт, — сказала Рита. Плёнка поползла к их ногам. Оля попятилась, наступила на шланг, упала. Рита схватила её за руку, потянула к лестнице. Они бежали вверх, в операторскую. За ними, по ступеням, поднималась влага — тихая, тёплая, без единого звука. В операторской датчики сошли с ума. Уровень в резервуарах падал до нуля. Расход — зашкаливал. Вода уходила из системы, но не наружу. — Куда она уходит? — выдохнула Оля. Рита смотрела на карту труб. Все линии сходились в одной точке. Не на насосной. Не на резервуарах. Внизу, у подножия здания, где стояла старая задвижка, заваренная ещё в восьмидесятых. — Туда, — сказала Рита. — Оно туда возвращается. И каждый раз берёт с собой чуть больше. Оля посмотрела на свои руки. Кожа была влажная. Липкая. Она провела ладонью по лицу — и с ужасом увидела, что на пальцах осталась не вода. Плёнка. — Рита, — сказала Оля. — Оно уже в нас. Рита молчала. Она смотрела на своё отражение в тёмном стекле — и в этом стекле, за её спиной, стояли другие. Много. Все с ладонями, прижатыми к стеклу изнутри. — Открой окно, — сказала Рита. — Быстрее. Оля рванула раму. В лицо ударил холодный ночной воздух. Свободный, чистый, без плёнки. — Прыгай, — сказала Рита.