КЛЮКВЕННОЕ БОЛОТО
КЛЮКВЕННОЕ БОЛОТО Про Фёдора Петровича в нашей деревне говорили разное. Одни считали его чудаком, другие — блаженным, третьи — просто нелюдимым мужиком, которому надоели люди. И, честно говоря, все были правы по-своему. Он работал егерем лет двадцать. Знал лес так, как я знаю свою избу, — по запахам, по звукам, по тому, как трещит кора на морозе и как пахнет мох после дождя. Жил один. Жены не было, детей не было. Только собака — лайка по кличке Буран, да ружьё на стене. А потом и это ему надоело. Люди — они ведь везде. Даже в тайге. То охотники забредут, то рыболовы, то просто любопытные, которые слышали, что здесь живёт настоящий отшельник. Фёдор Петрович всё чаще стал уходить вглубь — туда, где не было ни троп, ни дорог, ни следов человека. На клюквенные болота. Места гиблые, комариные, но ягодные. И тихие. Там он и срубил избушку. Не дом — избушку. Маленькую, в одну комнату с печкой. Срубил из сосны, проконопатил мхом. Сделал настил, стол, лавку. Привёз печку-буржуйку. И поселился. Совсем один. Даже Бурана не взял — оставил у брата. Сказал: «Собака — это тоже человек. А я хочу тишины». Так он прожил почти год. И, наверное, прожил бы дольше, если бы не та ночь. Зимой он ходил на болото за клюквой — по замёрзшим кочкам, по первому льду. Ягода тогда сладкая, особенно после первых морозов. И вот в один из таких походов он промочил ноги. Не заметил, как провалился в наледь. Вроде бы ерунда, но к вечеру его начало знобить. К ночи у него был жар. Он лежал на настиле, укрытый тулупом, и его бил озноб. Печку он топить не мог — не было сил. Лежал и слушал, как гудит в трубе ветер, как потрескивает остывающая буржуйка. Голова тяжёлая, во рту сухо, перед глазами плывут пятна. Он то проваливался в забытьё, то выныривал. И в один из таких моментов он услышал, как открылась дверь. Не скрипнула — просто открылась. Тихо, будто кто-то долго стоял под дверью и наконец решился. Фёдор Петрович лежал лицом к стене и не мог повернуться. Тело не слушалось. Жар сковал его, как паралич. Он слышал только шаги. Тяжёлые. Медленные. Не человеческие и не звериные. Будто кто-то шёл на двух ногах, но весил втрое больше человека. Шаги приблизились к настилу. Остановились. Фёдор Петрович почувствовал, как что-то наклонилось над ним. Он не видел — только чувствовал. Тепло. Запах. Не звериный, не человеческий. Запах мокрой земли, прелой листвы и чего-то ещё, старого, как сам лес. Оно дышало. Он хотел закричать. Хотел перекреститься. Хотел схватить ружьё, которое висело на стене. Но не мог даже пальцем шевельнуть. Только лежал и слушал, как чужое дыхание касается его затылка. Так продолжалось, наверное, минуту. Может, больше. Потом оно выпрямилось. Шаги пошли обратно к двери. Дверь не закрылась. Фёдор Петрович лежал до утра. Не спал. Просто лежал, глядя в стену, и слушал, как в открытую дверь входит морозный воздух. А может, и не только воздух. Когда рассвело, он встал. Жар прошёл. Как не бывало. Тело слушалось, голова была ясная. Он вышел на улицу. Перед избушкой, на снегу, остались следы. Не медвежьи. Не волчьи. Не лисьи. Не человеческие. Они были длинные и узкие, будто кто-то ходил на двух ногах, но с копытами. И вели они не в лес. Они вели к болоту. К тому самому месту, где он собирал клюкву. Фёдор Петрович постоял, глядя на эти следы, а потом вернулся в избушку, собрал вещи и ушёл. Даже печку не затопил. Даже дверь не закрыл. Просто ушёл. Он вернулся в деревню. Купил маленький дом на окраине. Завёл собаку. Стал здороваться с соседями. По выходным ходил в церковь — не то чтобы верил, но так, на всякий случай. Про болото он больше никогда не говорил. И когда его спрашивали, почему он бросил всё и вернулся, он только отмахивался: — Там человеку не место. А один раз, уже сильно позже, когда выпил лишнего на празднике, сказал: — Я тогда понял одну вещь. Лес — он ведь не пустой. Просто мы его гости. А хозяин — он один. И если хозяин пришёл к тебе ночью, значит, ты загостился.