ШЕСТОЙ
ШЕСТОЙ Это случилось в ночь на второе января 2010 года. Мы, студенты третьего курса, большой компанией отмечали Новый год на даче у Артёма — в дальнем Подмосковье, в полузаброшенном дачном посёлке. Отмечали шумно и весело: зимой здесь никто не появлялся, и весь посёлок был в нашем распоряжении. Первого января мы выползли из дома только к вечеру. Мороз стоял градусов под двадцать, ветра не было совсем. Мы натянули на себя всё, что нашли на чердаке — старые фуфайки, телогрейки, какие-то невероятные шапки, — и решили разжечь во дворе мангал. Шашлыки, вино, костёр. Когда совсем стемнело, огонь приятно грел и выхватывал из темноты наши раскрасневшиеся лица, и под эту атмосферу мы, конечно, начали травить страшные байки. Артём, хозяин дачи, молчал дольше всех. А потом сказал: — Ладно. Расскажу. Только это не байка. Его родители купили этот дом в конце девяностых. Тогда посёлок ещё был жилой — ну, как жилой. Остались одни старики. Молодёжь давно перебралась в Москву. Дом им продала женщина лет тридцати. Артёму тогда было лет десять, но он хорошо её запомнил, потому что в свои молодые годы она была наполовину седая. Родители списали это на болезни — мало ли. Но странностей хватало и без седины. Женщина настойчиво требовала, чтобы дом приезжали смотреть только утром или днём. Вечером, в сумерках — а работающим родителям было бы удобнее, — она наотрез отказывалась ехать в посёлок. Дом она отдавала за сущие копейки. Родители не стали копаться в причинах, быстро оформили сделку и больше её никогда не видели. Единственное, что подпортило радость от покупки, — её последние слова. Уже на пороге нотариальной конторы она обернулась и, виновато глядя на мать Артёма, сказала, что очень рекомендует всегда запирать дом на ночь изнутри и плотно завешивать все окна. На вопросы отвечать не стала. Бросила только: — Скоро сами всё узнаете. — И ушла. Отец и маленький Артём не придали значения. Но мать — впечатлительная, как все матери, — все эти годы упорно следовала совету. И однажды ночью она увидела во дворе, как что-то бегает и крутится. Как волчок. Она не смогла описать, что именно, — только то, что это было быстрое и бесшумное. После той ночи она больше никогда не оставалась на даче одна. А внук одной из местных старух, с которым Артём бегал на речку в детстве, как-то проговорился, что слышал, как бабка его с соседками обсуждала: наконец-то, мол, гости со старого кладбища ходить перестанут. После приезда какого-то батюшки. Артём замолчал. Мы сидели, переваривая. По сути — ничего особенного. Но когда ты сидишь среди ночи у костра в месте, где, по рассказам, кружили «гости с кладбища», адреналин зашкаливает. Тем более что это самое кладбище — заброшенное, со покосившимися крестами — мы видели, когда ехали от станции. Открыли ещё вина. Начали обсуждать: чего боялись местные? Что увидела мать Артёма? И, как это обычно бывает с пьяными студентами, решение пришло само собой. — Пойдём и посмотрим, — сказал кто-то. — Чтобы вопросов не осталось. Пока шли по посёлку, под фонарями, страшно не было. Последний фонарь стоял у крайнего дома. От него до кладбища оставалось ещё метров шестьдесят. Почти все девчонки остались под этим фонарём. Дальше идти было уже жутко. Мы с моей подругой Настей пошли дальше — чтобы произвести впечатление на мальчишек. Кругом лежали сугробы, но к воротам кладбища была прочищена дорожка. Аккуратная, будто кто-то специально расчищал. Мы тогда не задумались, кто и зачем мог это сделать в вымершем посёлке. За эти шестьдесят метров от нас отпочковались ещё двое парней. Балагуря над их трусостью, до ворот мы добрались впятером: я, Настя, Артём, мой парень Дима и его брат-близнец Антон. У ворот мы замерли. Заходить не хотелось. Я вцепилась в руку Димы мёртвой хваткой — он был доволен. Было страшно. Но мы были молодые и пьяные, о последствиях не думали. Дима смело толкнул ржавую калитку. Мы вошли.