Но потом ты втягиваешься в жизнь. Поначалу еще ненавидишь эту игру, которая не взаправд...
Но потом ты втягиваешься в жизнь. Поначалу еще ненавидишь эту игру, которая не взаправду, но потом она становится тебе интересна. Ты тоже начинаешь изображать из себя полноправного члена этого общества. Маска нормального человека прирастает успешно, и организм больше не отторгает её. И окружающие верят, что ты такой же, как и все. Но своего настоящего лица не показываешь никому. Никто не знает, что ты больше не человек. Люди ходят вокруг тебя, смеются, скользят по тебе глазами и принимают за своего. И никто, никто! не знает, где ты был. Правду больше не говоришь никому. Человеку не воевавшему не объяснить войну, точно так же, как слепому не объяснить ощущения зеленого, а мужчине не дано понять, что значит выносить и родить ребенка. У них просто нет необходимых органов чувств. Войну нельзя рассказать или понять. Ее можно только пережить. Но все эти годы ты ждешь. Чего? Не знаешь и сам. Ты не можешь поверить, что это закончилось просто так, без всяких последствий. Ты не должен был выжить, потому что выжить значило предать. И это твое предательство отчеркивает тебя от всего мира: и от тех, кто остался там, и от тех, кто существует здесь. Ты все время пытаешься вернуться туда, но эта часть твоей жизни ушла безвозвратно. Ты оказался в тотальном одиночестве, умереть не умер, но и жить не живешь. Наверное, ты ждешь, когда тебе объяснят. Ждешь, что кто-то подойдет к тебе и скажет: «Брат, я знаю, где ты был. Я знаю, что такое война. Я знаю, зачем ты воевал». Это очень важно — знать зачем. Зачем погибли твои войной подаренные братья? Зачем убивали людей? Зачем стреляли в добро, справедливость, веру, любовь? Зачем давили детей? Бомбили женщин? Зачем миру нужна была та девочка с пробитой головой, а рядом, в цинке из-под патронов, — ее мозг? Зачем? Зачем я, ведь они же были чище! Почему теперь твоя Родина не хочет знать тебя. А говорит, - Что тебя туда ни кто не посылал... Но никто не рассказывает. И тогда ты — вчерашний солдат, прапорщик или капитан — начинаешь рассказывать сам. Берешь ручку, бумагу и выводишь первую фразу. Начинаешь писать. Ты еще не знаешь, что это будет — рассказ, стихотворение или песня. Строчки складываются с трудом, каждая буква рвет тело, словно идущий из свища осколок. Ты физически ощущаешь эту боль, это сама война выходит из тебя и ложится на бумагу. Тебя колотит, трясет так, что не видишь букв, и ты больше не здесь — ты снова там, и снова смерть правит всем, а комната наполняется шепотом, криками, стоном и страхом, и снова работает КПВТ, кричат раненые и горят живые люди, и паскудный свист мины настигает твою распластанную спину. И снова жгут наливники в Мухаммеддаге. Бьет барабан, и оркестр на знойном плацу играет «Прощание славянки», и вот уже мертвецы встают из своих могил и маршируют по комнате; колонны проходят рядами и серебристые пакеты развеваются на древках, холодно блестя в свете луны; стучат по полу раздробленные кости, зияют провалы глазниц и сгоревшая кожа пузырится волдырями. Вставайте, братья, нас предали! этот дьявольский хоровод закручивается все быстрее и быстрее, и вот ты уже в центре него, и их много, очень много; здесь все, кто был дорог тебе в той жизни, но погиб, и вот ты уже узнаешь знакомые лица... Они склоняются к тебе, и их шепот заполняет комнату: «Давай… Давай, брат, расскажи им, как мы горели в бэтээрах! Расскажи, как мы умирали на окруженных блокпостах и заставах! Расскажи как в зеленке подрывался на мине. Как твою колонну расстреливали духи, а ты свой горящий наливник вместе с собой сбросил в пропасть, чтобы не застопорить остальную колонну, чтобы не погибли другие твои товарищи. Давай расскажи, как хотелось жить, но еще больше не хотел попасть в плен. Чтобы твой истерзанный, изрезанный труп, с выколотыми глазами и отрезанными половыми органами, не был найден твоими, подброшенным возле блока. Поэтому ты последней гранатой рвешь себя и врагов.