ел сам, убедился, что Николай трезвый, и ничего не сказал. Молодой стажер казахской нар...
ел сам, убедился, что Николай трезвый, и ничего не сказал. Молодой стажер казахской наружности по имени Полад навел порядок в купе проводника, нашел потерянный ключ, аккуратно спрятал в короб икону. - Дядя Николай, там икона… - Посылка. В Москве заберут. Ты мне смотри. С уважением относись, хоть и не твоя вера. - Я - с уважением, - подтвердил Полад и пошел готовиться к прибытию в Башмаково. А Николай слушал засыпающий вагон и думал о жизни. Беспутная жизнь получилась. Вроде бы лет немало, уже сорок шесть, а Богу предъявить нечего. Не воспитал детей, не уважил родителей, не любил людей, не работал как следует. Тут урвал, там смухлевал. А вот и показать нечего. Один позор, а не Колька Сергеев, вологодский паренек. Не вырос умом, ничего не приобрел для ума, для сердца. И вдруг Николай вздрогнул, как от выстрела. «Борис? Точно!» - он вспомнил и заторопился, как человек, который еще может доиграть свою обреченную партию, внезапно обнаружив на доске ферзя. Борис работал с ним в Череповце на трубопрофильном заводе. Николай шоферил, а Борис инженером. Рослый, курчавый, Борис очень нравился девчонкам. Инженеры зарабатывали мало, но он умудрялся одеваться модно. С такими данными Борис мог запросто к самым лучшим красавицам свататься. Николай задружился с ним из корыстных побуждений. И ему внимания перепадало от прекрасного пола, когда рядом такой красавчик. Но постепенно дружба стала все более походить на настоящую. Внешность Бориса была вывеской, настоящее его нутро – добрый, отзывчивый, приятный парень, даже застенчивый временами. Он отчаянно влюбился в тоненькую блондиночку Светку – жену начальника цеха. Она была старше его почти на десять лет. Муж-алкоголик, бил и издевался, зато двое детей, быт налаженный, хлопоты ежедневные, а тут такие страсти приключились. Муж ее совсем с ума сошел, грозился убить. Света таки ушла к Борису. Прожили они лет пять со щемящей нежностью, прижили девочку Маргаритку. Бориса друзья сначала осуждали, а потом завидовали, ведь не было у них столь возвышенных чувств – до полуобморока, до полета. А потом беда. Борис заболел раком мозга и за полгода превратился в старичка с лысой трясущейся головой, не помнящего своего имени. У него было особое течение болезни, о чем говорили тогда доктора. Борис сидел в коляске, заботливо укрытый до подбородка и блаженно улыбался. Он не чувствовал боли, как большинство пациентов. Борис не мог говорить, никого не узнавал в лицо, но узнавал руки жены, пытаясь всякий раз их поцеловать. Света читала ему повести Паустовского, зыбко надеясь на остатки его сознания. Он улыбался ей, а потом так и умер - с выражением невероятного космического счастья на лице. Николай помнил, что они с другом помогали Борису и Свете – как носильщики, сиделки, извозчики, утешители. Пришлось потрудиться. На похоронах Николай нес его гроб и удивлялся, как это – был человек, и нет человека? Так хотелось верить в бессмертие души, но что-то в нем было против. Там же он видел бледную старушку в черном пушистом платке, которая держала блестящий крестик на суровой нитке и все время норовила сунуть его в гроб. Ее отодвинули, и тогда она бросила его в могилу со жменей рассыпчатой земли. Николай долго провожал ее взглядом. Сердце ныло и дергало, потому что все происходящее было неправильно. «Не по-людски» - сказала бы бабушка Паша. «Борька!» - пискляво окликнул пустоту Николай, но пустота не отозвалась. После смерти Бориса Николай ушел с завода и дальше только перебивался на разных работах. И теперь три года в поездах. Что такое поезд, если это работа? Кому-то просто нравятся впечатления от других мест и людей. А для кого-то это попытка уехать куда-нибудь от самого себя. Только как от себя уедешь? В Рязани Николай вышел подышать. Закурить даже в голову не пришло. Полад внимательно посмотрел на него и спросил: - Будете уходить из проводников? - Почему ты так решил? - У вас лицо такое, будто все хотите поменять. - Пока возьму отпуск и поеду на родину. - Родина - это хорошо. Это важн