окзальной суеты. Он сделал чай всем, пришел к себе и уже не смог спать, а некоторое вре...
окзальной суеты. Он сделал чай всем, пришел к себе и уже не смог спать, а некоторое время смотрел в темное окно. Через утреннюю серость уже проступали контуры деревьев и кустов. А еще в стекле отражался он сам, Николай. И это было неприятно. Он опустил глаза. Николай налил чай и себе и выпил с одним пряником. Есть не хотелось совсем. Потом были станции, пара новых пассажиров. Один дедок вышел в Бузулуке. Николай помог ему с тележкой. Дедок цепко посмотрел ему в глаза и четко сказал: - Храни тебя Господь, сынок! Николай ничего не ответил. И где-то в глубине души не сопротивлялся. Раньше бы нахамил или съехидничал, а тут не мог. Вроде бы то, что надо, происходит. Снова пришли за чаем. Две окающие девицы лет двадцати. - Вологодские? - спросил их Николай. - Вологодские! - подтвердили барышни. А Николая прямо-таки тоска черная обуяла. Не просто оканье. Родное оканье, из самых родных мест. В двадцать восемь лет уехал Николай из дома и больше не вернулся. Родителей без него похоронили. Одного за другим, с разницей в месяц. От этой мысли заскрипел Николай зубами, будто от жгучей боли. Начал себя оправдывать, мол, метался без постоянного адреса. Слёзы все-таки выступили. А потом был мост через Волгу. Все в вагоне прилипли к окнам. Эх, хороша Волга-матушка при любой погоде! - Господи! Красота какая! - вздохнула женщина лет пятидесяти. «Опять Бога вспоминают! Что за напасть!» - всколыхнулось в Николае всегдашнее брюзжание и умолкло. А в Пензе случилась очередная неприятность. Села нестарая еще пассажирка с роскошными формами и бойкими глазками, которыми стреляла налево и направо. «Такая баба в плацкарте обычно сговорчивая». Николай собрался было ее очаровать, но заболели зубы. Причем все сразу. Даже говорить было больно. Лицо скривилось. Николай взглянул в зеркало и отшатнулся. Тот еще жених. До следующей станции было больше часа. Николай выпил обезболивающие таблетки и лег. Отпустило минут через двадцать. И полчаса удалось подремать. И там, во сне на Николая снова падало зеркало. Только теперь в нем отражалась тоненькая девочка лет десяти в балетной пачке. Она смотрела строго и печально. Николай снова проснулся под грохот тяжелого зеркала. И снова это был сон. Николай уже не подскочил, а медленно проскрипел, словно старичок. Он вдруг вспомнил свою Татьяну, ту самую, от которой бежал двадцать лет назад. А ведь беременной оставил. Может девчонка-балерина - его дочь? Только постарше. Николай мотнул головой и вдруг понял, что от Орска он ни разу не закурил. Он умылся холодной водой, потер виски и вдруг вспомнил про посылку с иконой и заговорил с Ним, с Богом: «Это Ты мне все творишь! Безумие какое-то! Не нравлюсь я Тебе! А вот такой я! А Ты мне то зубы, то зеркала, то ключи! Курить не могу! Есть не могу! И не мужик! Слюнявое тоскливое создание…» - Николай разозлился не на шутку. Он сгреб постельное белье с полки и вытащил короб с иконой. Нервно, агрессивно, трясущимися руками Николай взялся доставать икону из короба и надорвал толстенный картон. Икона была светлая, с позолотой. Николай встретился глазами с Господом и замер. Он хотел отшвырнуть икону, покромсать на щепочки и вдруг понял, что если повредить икону - потечет кровь. Николай осторожно положил икону и пошел к пассажирам. Вологодские девчонки стояли в проходе, перекладывали сумки. - Землячки! - позвал их Николай. - Пожалуйста, пойдите в первый вагон. Там наш бригадир Алексей Иванович. Скажите, Сергеев из четвертого заболел. Пусть пришлет стажера. Я вот тут лягу, на девятом месте. - Вирус? - встревоженно спросила дама с бокового места. - Сердце, - сказал Николай. - Врача не надо. Я просто полежу. Одна девчонка быстро пошла к началу поезда. А вторая застелила пустующее от Орска девятое место. - Может вам таблеточку? У меня валидол есть и от давления, - спросила соседка с одиннадцатого места. - Я уже все принял, - соврал Николай, закрывая глаза. В самом деле, не говорить же людям, что не сердце болит, а душа, и нет для нее таблеток. Матюхин приш