Наверное, мое лицо изменилось. И Анна Игоревна поторопилась добавить:
Наверное, мое лицо изменилось. И Анна Игоревна поторопилась добавить: - Они меня не расстраивают. Я привыкла. Просто я привыкла жить их интересами. А здесь, в клинике, оказалось, что у меня много собственных чувств и желаний. Я очень даже интересный человек! Это она сказала с игривым кокетством и поторопилась проститься. Я знал, что к ней приходит преподаватель по вокалу, и они репетируют. А еще она собиралась навестить свою подругу в Подмосковье. Ее режим пребывания - санаторный. Она совершенно свободна в своих действиях. Это я пока углубленно лечусь, и мне еще не нужно в большой мир. Я строю свой мир, малый. А хочу ли я в большой? Я должен захотеть очень сильно. А не получается. Память натянулась как упругая мембрана. Что-то я из прошлого отжал у мембраны. Но пока она не лопнула. А на следующий день сразу после завтрака пришел доктор Шаров. Он поздоровался и сел в кресло. Он волновался. Лицо было более напряжено, чем обычно. - Владислав, у нас с вами цейтнот, - сказал он сухим деловым тоном без всяких экивоков. Я присел на кровать и превратился в слух. - Владислав! Когда вы вернетесь домой, вас ждут большие изменения. Вы вернетесь в другую страну. Нет, нас не завоевали пришельцы, и Москва не стала отдельным государством. Мы ведем военные действия. - С кем? - спросил я внезапно охрипшим голосом. - С Украиной. - С кем?! - переспросил я, не веря своим ушам. - С Украиной, - подтвердил Алексей Юрьевич. - К власти пришли ставленники западных элит и приверженцев Бандеры. В духовной основе - причудливая гремучая смесь из неоязычества и оккультизма. Я и фигурально, и фактически схватился за голову: - Господи! Как это может быть? Господи! Спаси, сохрани и помилуй нас, грешных! - У вас правильная православная реакция на неожиданное известие. Но это еще не все. Военные действия начались в феврале, а сейчас большое количество мужчин разного возраста идут добровольцами на фронт, - сказал Алексей Юрьевич. - Как в сорок первом… - прошептал я. - Да. Как в сорок первом, - подтвердил он и вскинул на меня влажные, на грани слез глаза: - Я бы с удовольствием еще месяц или год помогал бы вам восстанавливать ваши душевные силы, но времени нет. Сейчас я приведу сюда человека из вашей жизни. Придется форсировать ситуацию. Помоги нам, Господи! Доктор Шаров вышел из комнаты и минуты через три на пороге возник парень лет двадцати-двадцати пяти в военной форме, коротко стриженый, бледный. Он сделал ко мне один шаг. За ним зашел доктор, аккуратно прикрыл за собой дверь и стал на входе. А парень подошел ко мне вплотную и сказал усталым голосом: - Папа, я иду на фронт. Благослови меня, пожалуйста. Я сел на кровать, вернее, кровать внезапно оказалась снизу. Что-то вертелось в голове и на языке, что-то очень знакомое, родное. Я растерянно посмотрел на доктора Шарова. Он неотрывно смотрел на икону Господа, и губы его шевелились. Он молился. Алексей Юрьевич не смотрел на меня. Он был не здесь, а Там, где иное Небо, и каменная гряда дышит как пашня весной. Почему я так подумал? И пришли слова: «На ме́сте зла́чне, та́мо всели́ мя, на воде́ поко́йне воспита́ мя» (Псалом 22:2). Вы думаете, все это происходило долго? Я сделал один-единственный вздох и сказал: - Илюша, сынок! Ты так вырос, возмужал… Где твои кудри? Мой мальчик упал на колени. Я опустился на колени рядом с ним и осторожно, а потом жадно обнял его, всхлипывающего и дрожащего. - Папочка! Ты вернулся! Мы с Артемом так ждали! Мы верили! - жарко шептал мне в ухо мой старший и такой любимый сын. - У мамы двадцать первого сентября был бы день рождения, - сказал я и почувствовал, как напрягся мой ребенок. - Ты все помнишь? - спросил он, заглядывая мне в глаза. - Доктор проверит. Я думаю, да.