Следующий день я спал. А потом еще четыре дня. На третий день встретился с мамой, но бы...
Следующий день я спал. А потом еще четыре дня. На третий день встретился с мамой, но был полусонным, невнятным. Я извинился за свои слабости и болезни и в течение разговора не мог привыкнуть к тому, что мама старше почти на четверть века. Я увидел все морщины на лице и руках. Глаза потускнели. И она все время плакала. А я чувствовал себя негодяем, который довел маму до слез, гладил ее по плечу и не принимал ее в новом возрасте. Значит, я не принимал себя. Доктор Шаров заходил пару раз, видел, что я сплю, даже разговаривая с ним, и уходил. - Это от таблеток? - спросил я. - Нет, - ответил он. - Ваш организм лечит себя через сон. Отдыхайте. Впереди много работы. На четвертый день во сне пришла моя кудрявая красавица и тормошила меня со словами: «Хватит спать! Вставай!» И вот на пятый день в голове включилась ясность. Нет, я не вспомнил больше, чем раньше. Но заработала логика и ассоциативное мышление. Я попытался понять, кто такое могло случиться в церкви, что парализовало мою память, переформатировало мозг. Сознание рождало фантастические версии. Приемлемой была только одна: отпевание очень близкого человека - отца, любимой женщины или ребенка. Мама ничего не сказала об отце. Я подумал, что его нет в живых. Но это, наверное, старая история. Очень заметно, что у мамы сейчас одно горе - это я. С отцом у меня, по крайней мере в юности, были не такие отношения, чтобы так страдать, до беспамятства. Напряженные были отношения, из-за нелюбимой отцом журналистики. Выбор мой он, как востребованный жесткий адвокат, не принял и всячески укорял и насмехался. Мне было больно первые два курса, а потом я успокоился, потому что стал много писать, и у меня получалось. Я любил отца. Но если бы такое несчастье случилось с ним, я бы больше думал в этот момент о маме. Как она переживет? Женщина или ребенок… При этих рассуждениях болело сердце. Я брал молитвослов и читал все подряд. Утренние, вечерние молитвы, молитвы к Святому Причащению, Каноны - все сливалось в одну длинную ноту, которая звенела в душе. Прошло еще целых пять дней. Время перестало утекать сквозь пальцы. Каждая минута была важна. Было такое чувство, что я что-то строю. «Мост к самому себе», - подумал я. И блокнот, оставленный когда-то доктором Шаровым, наполнялся фразами, образами, заготовками для будущих статей или книг. Некоторые идеи о Боге, о человеке, о любви, о семье были интересны. И они были глубже, чем мои опусы в двадцать три года. Наверное, мои сорок семь лет стучались в мою голову. После того, как Алексей Юрьевич обстоятельно поговорил со мной и вручил молитвослов, он перевел меня по переходу в другой корпус. Здесь палата была похожа на номер в отеле. В углу висела икона Спасителя. Значительное место занимал шкаф-купе с зеркальной дверью, где разместили мою одежду для разной погоды. И мне положили мобильный телефон, где были три номера - мамы, доктора Шарова и поста. Сегодня я позвонил на пост и сказал, что иду на прогулку. Я сам вышел из двери, закрыл ее на ключ, прошел по коридору во внутренний дворик. Конец лета, тепло. Кое-где были лужи. Недавно прошел дождь. Во дворике шелестели высокие старые липы. Захотелось потрогать шершавость коры. Я погладил ствол и порадовался. Все было живое, настоящее. - Владислав Евгеньевич! - окликнули меня. По дорожке шла пожилая дама Анна Игоревна. Мы с ней познакомились на прошлой прогулке. Она немного пыхтела при ходьбе, как всякий достаточно полный человек. На ней красовалась шляпка, похожая на детскую панамку. Я улыбнулся. Она была милой. - Вы знаете, я стала нормально спать. Без лекарств, - поведала она после обмена любезностями. - Очень рад за вас, - совершенно искренне ответил я. - Вы будете скоро выписываться? - Нет. Мне нужно поработать еще с одной моей болью. А честно говоря, я боюсь выписываться. Здесь я чувствую себя защищенной. Моя доктор Ксения Фёдоровна такая приятная, мы с ней подружились. А дома у меня только племянники, которые ждут моей кончины для наследства.