В её квартире не нашлось места для матери…
В её квартире не нашлось места для матери… А потом в её жизни не нашлось самой матери — Доченька… забери меня к себе. Я не могу одна… Наталья Семёновна говорила тихо, почти шёпотом. После смерти мужа она словно уменьшилась, стала ещё более хрупкой и потерянной. Они прожили вместе сорок лет. Сорок лет утреннего чая. Сорок лет прогулок. Сорок лет разговоров перед сном. А теперь в квартире стояла тишина. Такая густая, что казалось — её можно потрогать руками. Инна слушала мать и чувствовала только раздражение. Ей было сорок пять. Она наконец начала жить «для себя». Сын вырос. Муж не требовал внимания. Дом был чистым, удобным, правильным. Она не любила гостей. Не любила шум. Не любила, когда кто-то нарушает её порядок. — Мам, ну куда я тебя возьму? У нас режим. Свои правила. Тебе будет сложно. Это звучало разумно. Логично. Почти правильно. Но правда была другой. Инна просто не хотела. Не хотела менять привычную жизнь. Не хотела делить пространство. Не хотела вечером слушать одни и те же воспоминания. Мать плакала. Тихо, чтобы не раздражать. — Я не справлюсь одна… — Справишься. Люди живут и не такое переживают. И Наталья Семёновна осталась одна. Она всё могла. Готовить. Убирать. Ходить в магазин. Не могла только одного — жить без любви. Она звонила дочери каждый день. Рассказывала мелочи. Спрашивала, как дела. Инну это злило. — Мам, я занята. Однажды звонки прекратились. Сначала Инна даже не заметила. Потом почувствовала странную тревогу. Она набирала номер снова и снова. Длинные гудки. Через несколько минут телефон зазвонил. На экране — «Мама». Инна уже открыла рот, чтобы сказать: «Ну наконец-то! Ты хоть понимаешь, как я переживала?» Но услышала чужой голос. — Вас беспокоят из больницы… Мир рухнул в одну секунду. — Ваша мама скончалась. Инна не помнила, как доехала. Не помнила, как подписывала бумаги. Она помнила только одно. Маленькую седую женщину на больничной кровати. И её холодную руку. Руку, которая когда-то держала её, когда она боялась темноты. Гладила по голове. Готовила ей завтраки. Теперь эта рука лежала неподвижно. В квартире матери всё осталось как прежде. Аккуратно сложенные вещи. Чашка у плиты. Очки на книге. И записка. «Инночка, я купила твои любимые конфеты. Заходи, когда сможешь». Инна опустилась на пол и впервые за много лет заплакала по-настоящему. Громко. Беспомощно. Как ребёнок. Теперь в её идеальной квартире было сколько угодно места. Но не было мамы. Иногда самое страшное — не потерять человека. Самое страшное — понять, что ты сам не впустил его в свою жизнь. Когда он ещё просил.