Старушка сунула Наде в руки жёлтый клетчатый свёрток и сказала: — 21 июня 2026 г. в 04:00:20.495
Старушка сунула Наде в руки жёлтый клетчатый свёрток и сказала: – Подержите, голубушка, минутку, у меня пуговица». А через эту самую минутку дверь автобуса захлопнулась, и свёрток у Нади в руках тихо, по-человечески вздохнул. Был ноябрь, мокрый и тёмный, как мокрая ворона. Без четверти семь. На остановке у архива пахло выхлопом и мокрой листвой, лужи под фонарём дрожали при каждом проехавшем колесе. Надя стояла, втянув шею в воротник серого пальто, и держала свёрток на отлёте, будто горячее. – Стойте, – сказала она вслед автобусу. Так говорят люди, которые привыкли, что их «стойте» никто уже не услышит. Автобус ушёл. Старушка осталась за стеклом. Она не помахала рукой и не сделала виноватого лица. Она просто смотрела на Надю до самого поворота, спокойно, как будто всё было предусмотрено. Жёлтые клетки её платка съезжали с плеч. И ещё одно Надя успела заметить, прежде чем автобус повернул. Старушка смотрела не растерянно, как смотрят те, кто что-то забыл. А внимательно, как смотрят на знакомого, которого долго искали и наконец нашли. На секунду показалось, что она кивнула. Совсем коротко, одним подбородком. Надя опустила глаза на свёрток. Из складок жёлтой ткани смотрел один глаз. Жёлтый, как сам платок, узкий и недоверчивый. Чёрная морда, белое пятнышко под нижней губой, узкий ошейник с медальоном-сердечком. Кошка не шевелилась. Только дышала, и от её дыхания платок поднимался и опускался у Нади на ладонях. - Здравствуй, – сказала Надя. Слово вышло хриплое. Подошёл следующий автобус, не её. Постоял, открыл двери, никто не вышел. Шофёр посмотрел на Надю и на свёрток, пожал плечами и поехал дальше. Надя осталась под фонарём одна, с тёплым свёртком в руках. Возвращаться на работу за справкой не имело смысла. Возвращаться домой со свёртком тоже не имело смысла, потому что дома её ждали только пустая квартира, мамин шкаф, который она не открывала с мая, и план на выходные: ничего не делать и стараться не вспоминать. В архиве, где Надя работала тринадцатый год, её жалели тихо. Не говорили об этом. Просто завдоступом стала приносить ей чай в третьем часу, без вопросов, с одним кубиком сахара, как Надя любила. И библиотекарша из читального зала перестала звать её на свои чаепития по средам, чтобы не заставлять отказываться. Надя об этом знала и была благодарна. Любая жалость в лоб делала ей хуже. Кошка снова вздохнула. – Ну, – сказала Надя. – Поехали тогда. Она подняла сумку с земли, перехватила свёрток поудобнее и пошла к своей маршрутке. В маршрутке мужчина с пакетом отодвинулся, чтобы дать место, и спросил, не котёнок ли там. Надя сказала, что не знает. И поняла, что это правда. В прихожей пахло старой пылью и яблоками. Яблоки лежали в вазе с мая, мама купила их за два дня до больницы, и Надя всё забывала их выбросить, а потом перестала забывать, потому что выбросить означало признать, что мама уже не вернётся за ними. Надя сняла пальто. Свёрток положила на диван, развернула края платка. Кошка лежала на боку, поджав лапы, чёрная на жёлтом. Не убегала, не прыгала. Смотрела на Надю. – Ты чья? – сказала Надя. Она наклонилась и потрогала медальон. Сердечко открылось щелчком. Внутри лежала свёрнутая в трубочку бумажка. Надя развернула её на коленях. – Муся. Бережная 14, кв. 27. Полина Сергеевна Лоскутова. Бережная. Надя выпрямилась. Бережная была через два двора от маминого дома, от того самого дома, где Надя выросла и куда теперь ходила раз в неделю поливать фиалки и не смотреть в зеркало в коридоре. Дом 14 она проходила тысячу раз. У него была щербатая лавочка у подъезда и куст шиповника, обычно ободранный к ноябрю. – Так, – сказала Надя. Муся повернула голову на голос. Не подошла, но повернула. На кухне Надя открыла холодильник. Внутри был кефир, половина батона, банка тунца, которую она купила в среду и забыла. Банку Надя открыла, переложила тунца в селёдочницу, потому что других плоских мисок не было, и поставила на пол. Воду налила в пиалу. Муся не подошла.