Кредит на декрет, или куда утекли деньги бабушки
Кредит на декрет, или куда утекли деньги бабушки Оля нервно теребила ремешок сумки, пока Кирилл парковал машину у старой панельной девятиэтажки. На заднем сиденье лежал пакет с эклерами — мама, Ирина Александровна, прощала им почти всё, если к разговору прилагалось её любимое сладкое. Муж предлагал пойти одному, но Оля, поправляя идеально сидящий тренч, отрезала: мама должна понимать, что это их общее решение, ведь она беременна и им тяжело. Ирина Александровна открыла дверь, едва они успели занести руку над кнопкой звонка. Она сразу учуяла запах эклеров, но лицо её оставалось непроницаемым. На кухне, под привычное тиканье часов с кукушкой, Оля выдержала ровно три глотка чая, прежде чем выдохнуть, что они ждут ребёнка, а её выплаты с работы — слёзы, и Кириллу одному их не вытянуть. Дочь перегнулась через стол, взяла мать за руку и сказала бархатным, почти детским голосом, которым в пять лет выпрашивала новую куклу, по то, если Ирина будет давать им по сорок тысяч в месяц полтора года, они закроют дыру, и всё до копейки пойдет на малыша. Скрипя сердцем, глядя на руки дочери, которые она видела на счетах за отпуска в Турции, Ирина кивнула, но строго оговорила: это в долг. Деньги начали уходить со сберегательного счета Ирины Александровны ровно через неделю. Сначала Оля попросила перевести сумму пораньше на частного фотографа для беременной, затем — на аванс за скандинавскую кроватку из массива. Ирина переводила, мысленно вычеркивая из своей будущей пенсии новую путевку в санаторий. Прошло четыре месяца. Живота у Оли всё не было. Когда Ирина потребовала ссылку на кроватку, дочь заявила, что поставщик оказался мошенником, а деньги они перехватили из-за задержек зарплаты Кирилла. Проверив социальные сети, Ирина увидела на странице зятя фотографию: он стоял у капота новой машины, а подпись гласила, что мечты должны сбываться. Вечером Оля приехала сама, без звонка, с опухшими от слез глазами, и швырнула на стол телефон: Кирилл её бросил, назвав транжирой. Она требовала денег, чтобы снять квартиру, но Ирина молча смотрела на дорогой маникюр дочери и новую сумку, выглядывающую из-под дешевого пуховика. На вопрос о сумке Оля инстинктивно прижала локоть к боку, пряча покупку. Слово «ребенок» в её устах прозвучало как самая циничная валюта. «Ребенка нет, Оля, — тихо ответила Ирина Александровна. — Я всё знаю. И про фотографа, и про "мошенников" с кроваткой, и про машину твоего мужа». Оля взвизгнула, обвиняя мать в слежке, но Ирина лишь спокойно открыла ящик стола. Там лежала папка с документами из юридической консультации. Ирина объяснила: раз ребенка нет, платить алименты он не будет, но у него есть машина, а у Оли — подаренная родителями квартира. Ирина подаст иск о признании сделки мнимой, квартиру заберет, а дочь отправит на принудительные работы гасить долги. Оля сорвалась на крик, что мать её разорит. Ирина Александровна отрезала, что содержала дочь тридцать лет и хватит: кредит на её декрет закрыт. Она взяла со стола нетронутый эклер, купленный для манипуляций, и выбросила его в мусорное ведро. Кукушка в часах прокуковала шесть раз, отсчитывая время, на которое Ирина по старой привычке всё же одолжила дочери немного спокойствия — ровно до того момента, пока не закрылась входная дверь.