Красные сапоги. Часть 1
Красные сапоги. Часть 1 Утро в селе Верхние Ручьи начиналось не с радиолы и не с петухов, а с того, что завхоз клуба Пётр Ильич выходил на крыльцо почесать поясницу и оглядеть вверенную культуру. Культура стояла на месте: крашеная синей масляной краской, с фанерным щитом «Искусство принадлежит народу» и гипсовым гармонистом у клумбы, которому ещё на позапрошлые майские кто-то отломил нос. И вдруг Ильич обомлел. Прямо у входа, чинно поджав голенища, стояла пара сапог. Да не простых сапог — не отцовских керзачей в навозе, не болотников в ряске. Стояли резиновые сапоги термоядерного, победного, кумачового цвета! Блестели на солнце, как две начищенные свеклы, пахли новой фабричной резиной за три километра и были аккуратного такого, среднего размера — ни мужику-медведю на сорок пятый лапоть, ни первокласснику. Самый ходовой размер, аккурат тридцать восьмой с половиной. — Так-так… — Ильич присел на корточки, потрогал глянец пальцем. — Наследство. Чьё же это безобразие? Первым делом он пошёл трясти своих. Заглянул в кинобудку. Там дремал киномеханик Ванька Косой, пахнущий вчерашней получкой и ацетоном. — Твои скороходы? — ткнул Ильич красным носом сапога в бок Ваньке. Ванька разлепил мутный глаз, испугался: — Ильич, побойся бога, я в таком цвете только на пожар побегу, и то если горисполком загорится! Мой сорок третий растоптанный, туда два твоих сапога со свистом влетят. Пошёл к худруку Зинаиде Васильевне — даме строгой, с пышным начёсом цвета спелого баклажана. Зинаида Васильевна репетировала с бабками песню про комбайнёров. — Зинаида, глянь, не твоё добро у крыльца приблудилось? Зинаида оскорбилась до глубины начёса: — Пётр Ильич! Я в клуб из райцентра туфли-лодочки на венском каблуке ношу! А в этих пожарных вёдрах только поросят шугать. Уберите антисанитарию из фойе! Бабки-певуньи дружно закивали платочками: не, не наше, мы отродясь в калошах ходим, нам резину надевать — подагру кормить. Ильич почесал затылок, взял сапоги за ушки — они стукались друг о дружку с упругим глухим звуком — и пошёл по селу. Не пропадать же добру. Село хоть и небольшое, а народ хозяйственный: мимо гвоздя кривого не пройдут, а тут — новёхонькая резина, без единого прокола! Первым на пути попался кузнец Митрий. Сидел на лавочке, смолил «Приму». Увидел красный глянец — аж сигарету изо рта уронил. — Мои! — выпалил Митрий, не моргнув глазом. — Ей-богу, мои, Ильич! Вчера с ярмарки нёс, у клуба обронил! — Твои, говоришь? — с ленинским прищуром спросил Ильич. — А ну-ка, сымай шлёпанцы, примерь. Золушка ты наша совхозная. Митрий, кряхтя, начал заталкивать свою чугунную лапу в узкое голенище. Пыхтел, сопел, лицо налилось тем же цветом, что и сапог. Пятка застряла намертво. — Намылить бы… — прохрипел Митрий. — Ага, и кочергой подтолкнуть, — усмехнулся завхоз, с трудом сдирая сапог с кузнеца. — Ой нет, Митяй, извини. Сапог не твой. Твоей лыжей разве что огород боронить. У магазина «Сельпо» крутился дед Пантелей — мелкий, сухой старик, вечный дежурный по порожнему трепу. — Ильич, отдай, это ж бабки моей покойной… то есть живой, Нюркиной! Она за клюквой собиралась! — Меряй, Пантелей. Пантелей сунул ногу в шерстяном носке — нога ухнула в сапог, как карандаш в трёхлитровую банку, и утонула по самое колено. Дед сделал шаг, сапог остался в луже, а Пантелей чуть носом пыль не вспахал. — Не, великоват, — вздохнул дед. — А если газетку в носок подложить? «Правду» сложить вчетверо — как раз плотненько будет… — Не положено, — строго отрезал Ильич. — Вещь должна сидеть по ГОСТу. И пошёл Ильич от двора ко двору, словно королевский скороход из сказки. Село встрепенулось. К обеду сапоги перемерило полдеревни: у тракториста Федьки палец упёрся так, что чуть резину не прорвал; у почтальонки Нюрки икра не пролезла; у бухгалтерши Верки ступня вошла, да подъем не пустил. Каждый норовил соврать, примерить, натянуть на кривую ногу чужое добро, но честный сапог сопротивлялся, как кремлёвский курсант: чужих не принимал.