Красные сапоги. Часть 2
Красные сапоги. Часть 2 К вечеру Ильич умотался. Ноги гудели, спина ныла. Солнце садилось за околицу, заливая Верхние Ручьи тем же густым багрянцем, каким отливали злосчастные сапоги. — Тьфу ты, пропасть… — пробормотал завхоз. — Мистика какая-то. Бесхозная государственная единица. Он добрёл до края села, где у старого тополя стояла покосившаяся избушка бабки Дарьи — тихой одинокой старухи, чей муж сгинул ещё по финской, а сын лет двадцать как уехал на Севера и слал только открытки к Новому году. Дарья сидела на завалинке, кутаясь в полинявшую шаль, и смотрела на дорогу. Возле крыльца стояли её старые, сто раз латанные синей изолентой калоши. Ильич подошёл, тяжело опустился рядом, поставил красные сапоги на траву. — Здорово, Дарья. — Здравствуй, Ильич. Чего это у тебя… петухи, что ль? — Да вот, — махнул он рукой. — Весь день ношусь, как дурак с писаной торбой. У клуба стояли. Ничейные. Всем селом меряли — ни одной душе не впору. Хоть на баланс клуба ставь, как инвентарь для художественной самодеятельности. Дарья глянула на сапоги. Взгляд её вдруг дрогнул, по лицу скользнула какая-то странная, светлая и щемящая тень. Она медленно протянула сухую, узловатую руку и коснулась блестящего красного бока. — Это ж… Петькины, — тихо сказала она. Ильич аж подпрыгнул: — Какого Петьки?! Сына твоего?! Так он же в Норильске! — В Норильске, — кивнула старуха, не сводя глаз с резины. — Вчера ночью автобус проходящий на развилке встал. Слышу — в окошко стучат. Выхожу — он. Поседел весь, раздобрел… Сказал, на три часа всего, самолёт у него из города, пересадка какая-то служебная. Посидели мы с ним, чайку попили… Он говорит: «Мама, я тебе гостинец вез, да чемодан потеряли в аэропорту. Только вот в райцентре на автостанции успел сапожки купить, чтоб тебе по весне до колодца ходить сухо было. Самые яркие выбрал, чтоб в сумерках видно издалека». Дарья опустила глаза и горько, светло улыбнулась уголками высохших губ: — А я, дура старая, руками замахала: «Петька, да ты в уме ли?! Мне ж под восемьдесят! Куда мне, бабке, в красных сапогах-то по деревне щеголять?! Смеяться ж все будут, скажут — Дарья на старости лет с катушек съехала, молодится!» Он обиделся, плечами пожал… Пошёл на ночной рейсовый к трассе — мимо клуба как раз. Видать, со злости там их и оставил, не повез обратно… Ильич сидел ни жив ни мёртв. Вспомнил, как жадно тянули руки к сапогам мужики, как врали про клюкву, как примеряли на грязные носки… А парень-то с самого края земли матери гостинец вез. Хотел, чтоб мать хоть на старости лет по грязи в нарядном ходила, чтоб радостно было. — Дарья… — Ильич осторожно взял сапоги за ушки и поставил прямо перед её растоптанными калошами. — А ну-ка… сымай своё старьё. — Да ты что, Ильич! Стыдоба-то кака… — Сымай, говорю! Приказ завхоза! Старуха смущенно скинула худую калошу, сунула маленькую, высохшую ногу в сапог. Нога вошла легко, плавно, как клинок в ножны. Тютелька в тютельку. Словно под её косточки отливали эту резину на далеком заводе. — Вот, — строго сказал Ильич, отводя повлажневшие глаза в сторону заката. — А ты говоришь — смеяться будут. Да пусть только вякнет кто! Я лично в клубе перед каждым киносеансом буду объявлять: бабка Дарья у нас — самая модная женщина совхоза! Сын подарил — значит, носи. Поняла? До самого колодца ходи, и на почту, и на танцы приходи, если захочешь. Дарья стояла в одном красном сапоге, неловко переминаясь на мягкой траве, и по её морщинистой щеке медленно ползла слезинка, блестя в лучах заходящего солнца точь-в-точь как эта нелепая, яркая, полная сыновней любви городская резина.