Иногда жизнь ломается не из-за чего-то большого — не из-за катастрофы, не из-за судьбон...
Иногда жизнь ломается не из-за чего-то большого — не из-за катастрофы, не из-за судьбоносного решения, а из-за одного-единственного слова. Если бы я могла вернуться в седьмой класс, я бы не сказала его. Просто сжала бы зубы, опустила глаза, промолчала. И, наверное, моя жизнь потом была бы куда спокойнее и радостнее. Мы так ждали этот диван. Сейчас, когда я об этом думаю, сама себе кажусь смешной. Но тогда это было не про мебель. Это было про крошечный кусочек нормальной, удобной жизни. Маленькая комната, четыре кровати, теснота, вечный поиск места, где можно просто сесть и спокойно сделать уроки. А если будет диван, значит, две девочки смогут спать вместе, освободится место, можно поставить стол, стул — и заниматься по очереди, не бегая в рабочую комнату, где кто-то обязательно шумит, болтает или на всю громкость включает телевизор. Заведующая пообещала: будет диван. Мы верили. Ждали. Прикидывали, как всё расставим, как станет лучше. И вот финал истории: диван отдали Ваське Чумакову. А почему? Потому что он спел заведующей песню. Правда, пел он хитро: первый куплет — хвалебный, прямо мёд и сахар, а дальше уже собирался выдать всю правду-матку: «А почему нас в интернате плохо кормят? А потому что Людка съела весь запас, и вообще, больные школьники как меланхолики, ну в чём там держится забитая душа»… Но до этого куплета дело не дошло. Диван он получил уже на первом, сладком куплете. А нам заведующая сказала просто: «Я хозяйка своему слову: захотела — дала, захотела — забрала». И всё. Никаких объяснений, никакой справедливости. Мы стояли стайкой, девчонки из 11‑й комнаты, смотрели на неё и молчали. Внутри всё кипело, но что ты скажешь? Кто ты, чтобы спорить? И вот тут я и сказала это слово: «Су-ка». Тихо. Почти шёпотом. Думала, не услышит. Не должна была услышать. Но услышала. — Кто сказал? Молчание. Тяжёлое, звенящее. Все смотрят в пол, никто не хочет подставлять себя и других. А я выхожу вперёд: — Я сказала. И извиняться не буду. Чувство страха у меня в тот год пропало, не знаю куда, но я вообще ни от кого и ни от чего не испытывала это чувство, возможно, что оно атрофировалось, возможно, как атавизм за ненадобностью отвалилось, но страх у меня пропал на долгие годы. Не знаю, что мной тогда двигало — гордость, обида, какое-то отчаянное чувство, что раз уж всё равно плохо, пусть будет честно. Но эта честность обошлась мне дорого. Заведующая устроила мне «весёлую» жизнь на полтора года.